Глава 3~№5~Тварь под ванной.
За прошедшие семнадцать лет своей бессмысленной, никчемной жизни я должна была давно утратить веру во что-то хорошее, разучиться любить, сочувствовать, надеяться. Нужно было выработать иммунитет ко всякого рода кошмарам, забыть про детскую наивность и сказки. Надо было стать равнодушной к каждому звуку, перестать искать луч света в темноте, не надеяться на чудо спасения. Привыкнуть жить в этом аду, где царят жестокость и несправедливость, закалиться, смирившись со своей судьбой.
Вместо розовых пони – расчленённые тела. Вместо детства — изуродованные души, сломленные судьбы, океаны крови и слёз. Я видела такое, от чего люди сходят с ума. То, что нормальным детям представить невозможно.
Я обязана была перестать бояться призраков, цепляющихся за меня ледяными пальцами, жестокой смерти, играющей со мной в кошки с мышки, и этой вечной боли. Но я оставалась жалкой наивной дурочкой, продолжала трусливо прятаться в иллюзии нормальности, убеждая себя, что ещё смогу победить.
Но разве страх — не голос самосохранения? Свобода — не право выбирать, чего бояться? Зачем быть нормальной? Я псих... Шизофреник. Или это они — безумцы? Может, я — нормальная, просто они не понимали?
Бездушный отпустил мои руки и подполз к ванной, заглядывая под, со включенным фонариком. Он вообще не боится? Может ли кто-то лишённый души вообще ощущать чувство страха? Или у него просто другая душа? Тёмная? И он питается страхом? Как эта тварь под ванной.
Шёпот в ушах превратился в рёв. Бесполезно зажимать уши — он уже внутри. Поднимался из земли, грозил разорвать на части. Страх? Нет, что-то другое. Что со мной происходило?! Опять схожу с ума... Как же я устала.
Ломали. Они ломали меня. Эти голоса. Тени. Хотели, чтобы я сломалась. Хотели моей смерти.
Может, миру стало бы легче, если б эта тварь меня прикончила? Хоть кто-то вздохнул бы свободно. Или это я — тварь? Монстр, которого все боятся? Может, меня вообще не должно было быть? Тогда Майк был бы жив, смеялся с Харуки, а не гнил в земле из-за моей глупости. Харуки не пришлось бы тратить жизнь на ненависть ко мне.
А опекун... Может, он не полез бы к юдзё*, не вымещал бы злость на «отродье», если бы этого «отродья» не было. Его жена не мучилась бы ревностью. Я виновата. Надо было быть тенью, тихой, послушной. Нет.... Меня просто не должно было существовать. Хватит, хватит прикидываться жертвой. Я — корень зла.
Юдзё – куртизанка, женщина для развлечений.
Токико... Она ворчала, когда я приходила на кухню ночью. Говорила, что надо спать. Но я не могла — кошмары мучили. Бабушка всегда угощала меня тёплым молоком с мёдом. Мёд... сладкий, липкий... как кровь. Токико... она называла меня по имени, а не «больной». Сколько раз ей пришлось лгать, покрывать меня, рисковать собой ради меня?! Каждый мой кошмар, каждый всплеск моей сущности отравляли её жизнь. Постоянно пекла булочки с корицей. И банановые — специально для меня. Чтобы согреть... Теперь вижу в её глазах лишь усталость и страх. Это моя вина. Моя вина... МОЯ ВИНА!
Голос. Он кричал. Без конца...
Тело заколотило. Нервы обнажились, словно провода под дождём. Каждая мысль жгла. Я губила жизни.
Она не должна была страдать из-за меня. Не из-за меня.
Проклята. Я приносила только несчастья. Токико... Токико...
Кто я такая вообще? О чём я.... Ах, да. Виновна только я.
Ах-ха-ха!
А Кётору... Возможно, без меня он нашёл бы покой? Мир разрушился именно тогда, когда я появилась? Искусственно созданное создание. Баланс нарушился... Я — проклятие, несущее гибель всему, до чего дотрагиваюсь.
Я должна умереть...
— Адсу? – глухое эхо бездушного голоса. Пылающий, багровый отблеск на его груди – там ярко горела отметина нашего договора, двухлетнее клеймо. — Нож от шеи убери! Что бы ты ни видела, не слышала, не верь этому! Сейчас эта тварь твой разум пожирает! Адсу бори...
Кётору исчез. Растворился в кошмаре, оставив меня один на один с неизбежным. Я стояла посреди темного, как деготь, пространства. Холод проникал под кожу, а воздух давил на грудь, словно похоронный саван. Из тьмы ОНО выползло снова. Во всей своей отвратительной красе.
Высокое, как Кётору, но искаженная, злая пародия на человека. Длинные конечности, вывернутые суставы. Рот – зияющая рана, раздирающая лицо до ушей. Рев... Сотканный из тысячи предсмертных стонов, вырывающийся из бездонной пасти.
Оно схватило меня за волосы, дернуло, и земля ушла из-под ног. Я боролась, кричала, царапалась, но пальцы тонули в черной, вязкой плоти, как в трясине. Крик застрял в горле, лишая воздуха.
Тварь тащила меня сквозь мерзкую пелену, искажая реальность. Пол – пульсирующее мясо. Стены – сплетение дрожащих вен. Все вокруг шептало, стонало, хохотало... Голоса называли мое имя, смеялись над моими страхами, проклинали мое существование. Оно не просто убивало, оно пировало.
Его зубы вонзились в мой череп. Не в плоть... В сознание. Пожирали не мозг, а воспоминания. Рвали на части память, чувства, мое "я". Выворачивали наизнанку, разрывали в клочья... и жадно поглощали.
Неужели все напрасно? Я боролась, чтобы умереть вот так, в опаленном болью и виной кошмаре? Ждала встречи с Кётору, чтобы ЭТО сожрало меня заживо? Нет! Это не конец! Это игра разума! Оно играло со мной! Кётору... Он не позволил бы. Скорее убил бы сам, чем позволил этой твари коснуться меня. Я должна вернуться в реальность.
Я не боюсь тебя, тварь!
Провал... Словно свет выключили. Мир вернулся рывком. Я сидела на чем-то мягком, прислонившись к чему-то теплому, захлебываясь воздухом. В ушах – вой, в глазах – плясали тени.
Кричала, отбивалась от теней, пыталась вырваться из липких объятий страха.
Сильная и уверенная рука коснулась моего подбородка, заставляя посмотреть вверх. Лицо Кётору нависло надо мной, на удивление мягкое... Сердце замерло. Его рука скользнула к моей талии, притягивая ближе. Я сидела у него на коленях, как фарфоровая кукла, которую он боялся разбить. Наши губы – в немыслимой близости! Что он делает? Собирается поцеловать меня? Сейчас?! Зачем? После всего, что произошло?! Безумие! Нет, я не против, но... Я против!
— Дыши, — прошептал он. Его голос, такой ровный и теплый, пробивался сквозь пелену. — Слышишь меня? Просто дыши. Я здесь. Ты в безопасности, всё кончилось.
Я пыталась. Сквозь звон в ушах, леденящий ужас, обрывки кошмарных воспоминаний. Вдох... Выдох... Его голос – единственная нить, связывающая с реальностью.
— Еще раз, — его голос отдавался эхом в онемевших ушах.
Слова – проблеск надежды в окружающей тьме.
Я втягивала воздух. Его брови слегка приподнялись, образовывая едва заметную складку над переносицей – не вопрос, скорее... беспокойство? Уголки губ чуть опустились, а вокруг глаз собрались тонкие морщинки, выдавая усталость, или... сочувствие? Искорки пламени плясали в зрачках, но на мгновение сквозь них проступило что-то более глубокое – мимолетная тень нежности, так быстро исчезающая, что я едва успела ее заметить.
— Ты в порядке? Отпустило? – шепот у самого уха, я чувствовала, как легкая вибрация его голоса касалась моей кожи. Он наклонился чуть ближе, его взгляд скользил по моему лицу, словно пытался найти ответ не в словах, а в дрожи губ, расширенных зрачках, в бледности щек. В его глазах – не требование ответа, а невысказанная просьба: расскажи мне.
Он проводил пальцами по моей спине, я видела в его глазах собственное отражение: сбившееся дыхание, покрасневшие от слез глаза, растрепанные волосы... И – удивление. Потому что в его взгляде не было ни отвращения, ни жалости. Только... понимание?
— П... прости... – стон застрял в горле, боль в шее отрезвляла. Я оттолкнулась от его бедра, но упала обратно, чувствуя, как кровь прилила к лицу. Неловкость обжигала – сама ситуация, близость, его взгляд.
Кётору выдохнул "Конечно" так тихо, что слова будто растворились в воздухе. В уголках его губ играла тень... ухмылки. От нее по спине пробежал ледяной озноб.
— Контракт. Забыла? Мы связаны. На-все-гда!
Он наклонился вперед, и в полумраке я на секунду увидела два небольших клыка. Мило... Прямо как у котенка. И почему я не замечала этого раньше? Сейчас он казался каким-то другим... Живым. Паника отходила на второй план, дыхание выравнивалось.
— Бу!
Оскал исчез так же внезапно, как и появился. На лице – маска безмятежности, словно ничего и не было.
— Шучу. Всего-то на каких-то плюс-минус два года.
Я сглотнула, пытаясь унять дрожь.
— О, как мило. Значит, у меня есть шанс дожить до совершеннолетия? Спасибо, что напомнил. А то я уж думала, ты решил оставить меня в рабстве навечно.
Несмотря на весь ужас, уголки губ предательски дрогнули, едва заметно растягиваясь в нелепую улыбку. Идиотская реакция.
Я начала сползать с него, но он остановил меня. Чёрный пистолет оказался прямо передо мной, когда Кётору достал аптечку. Он защищал меня от той твари и вернул к реальности? Одновременно? Ни одного лишнего движения. Ни тени эмоций. Словно всё это было рутиной, а я была всего лишь пунктом в его безжалостном плане.
— Замри! Думаешь, мне сильно хочется тебя держать? Кафель просто холодный, потом сам замучаюсь от твоей боли. Лечить тебя ещё... Сиди спокойно.
Пока Кётору возился с аптечкой, мой взгляд скользнул по его шее. Две чётких дуги от моих зубов, запекшаяся кровь... кожа, покрытая синюшными разводами, расплывавшимися, словно чернила по бумаге. От бездушного ни одной гримасы боли, ни одной жалобы — но вид был ужасающий. На мне такая же рана?
— Рабство — не мой стиль. Это теперь твоя работа, за которую, между прочим, ты деньги получаешь. Так что привыкай. Это еще самая безобидная и трусливая тварь.
— Отлично, — прошептала я, отведя взгляд. — Значит, потом, когда вернешь душу, ты просто выбросишь меня. Спасибо, это честно...
— А ты, когда на работу устраиваешься, тоже работодателям претензии предъявляешь?
Я промолчала.
Кётору продолжал обрабатывать раны с такой же отстраненностью. Ни единой эмоции. Похоже, он никогда не говорит лишнего. Никогда не показывает, что чувствует. Два года... Нужно просто протянуть. А что потом? Как я переживу тот момент, когда мы разойдемся навсегда?
— Если выживем... — Его голос ровный, но в нем проскальзывало что-то... неясное. – Вдруг захочешь остаться со мной, работая охотником-журналистом, не выкину.
Вата касалась кожи. Жжет! Я стискивала зубы, изо всех сил сдерживая стон.
Его лицо непроницаемо, сосредоточенно. Я пыталась понять: всерьез? Или он просто издевался? Охотник-журналист? В голове тут же всплыла нелепая картинка: я с блокнотом гонялась за чудовищами, пытаясь взять у них интервью.
Улыбка против воли расцвела на губах. Бездушный не сказал о расставании... дал выбор... Вот только сперва нужно выжить.
А вдруг я привыкну? Вдруг захочу остаться... не из-за работы? И что, если все равно выкинет? Но, может, это... шанс? Шанс выжить. Стать кем-то большим, чем просто добычей. Если хорошо работать – оставит. Нужно быть смелее и послушнее, решено!
Черт, больно... Интересно, ему тоже сейчас больно?
— Укусила, теперь страдай.
— Я... не специально...
— У бестий редко бывает заранее разработанный план действий.
Он закончил обрабатывать рану и, не говоря ни слова, принялся за свою. Я нерешительно протянула руку:
— Дай... помогу.
Как же отреагирует?
Он окаменел на мгновение. Взгляд – колючий, пронизывающий, но мимолетный. Казалось, бездушный пытался что-то во мне разглядеть, или, наоборот, скрыть. Поднял одну бровь – не спрашивая, скорее... раздумывая. А потом с какой-то странной медлительностью все же протянул бинт.
Напряжение сгустилось, надавило на виски. Он потянулся к пистолету... Привычка? Защита? Или предупреждение? Или так спокойнее? Его лицо оставалось непроницаемым, но что-то неуловимо менялось в выражении глаз. Какая-то... странность.
Сняла перчатки – так удобнее. Осторожно коснулась его кожи. Горячая и влажная от крови. Под пальцами – учащенный пульс. Мое сердце колотилось, готовое выпрыгнуть из груди, словно карп кои, выброшенный на берег. Старалась перевязать аккуратно, как учили в школе. Но руки дрожали, как ветви сакуры в весеннюю бурю.
В какой-то момент наши взгляды столкнулись. Взгляд бездушного стал каким-то другим. Темнее? Интенсивнее? Но что это? Я не могла понять. В нем было что-то чужое.
Мышцы под моими пальцами напряглись, затвердели, он прикусил губу, но это совсем не походило на реакцию на боль. Скорее... на сдерживаемое напряжение.
— Я... не знала, что это ты. Прости. Я подумала, что это кто-то из... дыры.
Смотрела в его глаза, как в глубину темного пруда, пытаясь разглядеть хоть какой-то намек, понять, что скрывалось под рябью. Но он отвернулся. Его кожа, фарфорово-бледная, как дорогая чайная чашка, выдала его смущение. Кровь бросилась к щекам. Но смущение ли это? Бездушный не мог стесняться, верно? Тогда почему он покраснел? Возможно, это не краска смущения, а отблеск пламени, разгоревшегося в глубине его холодной души. Или же... простой обман, игра теней. Хотя может все куда проще и ему просто больно.
— Значит, в следующий раз, прежде чем вытаскивать тебя из очередной бездонной пучины, прежде чем тебе голову откусят, я должен орать во всю глотку: «Внимание! Это бездушный! Просьба не кусать и не дырявить своим оружием! Всем оставаться на своих местах!»?
Я случайно чуть сильнее надавила на его рану.
Зрачки Кетору расширились, как у кота под валерьянкой. Но всего на мгновение. Схватив меня за талию, почти бережно, он опустил меня на пол. Стараясь сделать это плавно, возможно, боясь меня напугать, или... разбудить то, что только что всколыхнулось в нем.
— Прости...
— Уже говорила.
— Но ты так и не сказал, что прощаешь.
Он отвернулся, стараясь скрыть свое состояние, и развернулся к зеркалу. Я видела, как он сжал челюсти, как напряглась шея.
— Дальше я сам. — В голосе ни единой эмоции.
Я молча наблюдала, как Кётору обрабатывал рану. Движения – размеренные, отточенные. Словно он пытался убедить и себя, и меня, что все в порядке. Но я увидела, как дрогнула его рука, сжимающая бинт. И как он дышал – глубоко, прерывисто. Пытался успокоиться... А в его глазах, мельком отразившихся в зеркале, что-то промелькнуло. Что-то, что я не могла понять. Что-то... странное. Но интересное, мне хотелось повторить. Еще раз увидеть такой взгляд.
— Может, и правда... я просто... того? Крыша поехала? Тебе, наверное, со мной неприятно и сложно.
— Неприятно — это когда ты только завалился спать после пяти суток без сна, а мелкие шерстяные дьяволята будят в пять утра, требуя жрать. Сложно, когда ты решил подышать свежим воздухом с пантераморфами, понятия не имея, что это за зверьки такие, взял одного на руки, а он, зараза, превращается в голого маленького спиногрыза. И тут как раз патруль идёт. Попробуй, докажи, что ты не педофил посреди леса с голым ребёнком на руках. Это, я понимаю, сложно и неприятно. А ты – просто живая компания.
— И как выкрутился?
— Просто уложил стражей порядка спать и ретировался с пантераморфами. Не оставлять же их. Это были мои... питомцы. К тому же, как выяснилось, не зря я их не выкинул. Оказались неожиданно полезными, – Кётору хитро прищурился. — А то, что ты испугалась – естественно. Инстинкт самосохранения – вещь полезная. Так что я не в обиде за попытку перегрызть мне сонную артерию. В нашем деле принцип "мочи первым, а потом разбирайся" – негласное правило. Быстро соображать и действовать – необходимость, иначе долго не протянешь.
Он смотрел на меня, не отрываясь. Долго. Так долго, что я невольно начала изучать своё отражение в его глазах, выискивая в нем что-то – трещину, намек на правду. Эта пауза обжигала кожу.
— Так, — наконец произнес он, его голос прозвучал так, словно он раскладывает карты перед игрой. — Давай внесём ясность. Если у тебя будут какие-либо странности — видения, голоса, что угодно – немедленно докладываешь. Я буду решать что делать.
— Но...
— Без «но». — Лицо его оставалось непроницаемым, но в голосе сквозила сталь. — Мне сложно строить человеческие речи сразу. Лгать – проще, это рефлекс. Мне нужна точность. Я должен понимать, что происходит и как себя вести. Анализ и притворство. Приходится думать, как бы поступил человек с душой... Поэтому – никакой недосказанности. Это важно, поняла?
Значит, он пытается понять людей, подражая им. А какую маску он носит сейчас? И что скрывается под ней?
— Поняла. Только давай так: я не буду торопить тебя с ответами, но ты будешь со мной честен.
— Договорились. Тебя в психушке после встречи с призраками закрыли?
— Угу...
— Галлюцинации? Личинки в таблетках, например?
Я сглотнула, пытаясь прогнать пульсацию. Сжала виски пальцами, закрыв глаза, чтобы хоть как-то унять этот ад.
— Не знаю... Была какая-то... искажённая реальность. Я видела то, чего быть не должно. Ауры, призраки... Обрывки будущего. Иногда... прошлого. Не знаю, как объяснить. Списывала на совпадения, потому что редко что сбывалось. Но это чувство... Часть меня. Сила, которую я не понимаю и боюсь. Мертвые просили о помощи, злились... Угрожали. Иногда нападали без причин.
— Это нормально. Мстительные духи – безнадёжны. Они слишком долго задерживались в нашем мире. Проще говоря, они уже не духи, а ёкаи.
— Припадки, панические атаки, вспышки гнева, ужасающие видения, как будто убиваю кого-то в бреду, разные голоса – всё началось... под опекой. В детстве мне давали таблетки. Перед приходом... клиентов. И в один из таких моментов...
— Наркотики, психологическая травма возможно кроме шизофрении у тебя еще куча болезней... Скорее всего, отсюда твои проблемы, — Кётору кивнул, будто перед ним была таблица. – Но ты путаешь болезни и свою истинную природу.
Я глубоко вдохнула, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Прошлое не изменить. Но можно построить будущее. Бездушный вытащил меня из этой ямы прошлого. Нужно стать сильнее, научиться контролировать этот страх, эту... силу. И помочь ему.
— Научишь быть охотником? Покажешь, что я могу? Я хочу знать, на что способна.
— Ага. Но ты должна понимать: это не игра в прятки. Это – жизнь или смерть. И слушать меня на конец.
— Я понимаю и принимаю. Сейчас – осознанно. А не только потому, что ты так решил. А... Если я тут... слегка накосячила... Ты будешь ругаться?
— Это зависит от масштаба катастрофы. Выкладывай.
— Я... случайно... уронила камеру. Туда, – Я указала на тёмный провал под ванной.
Бездушный медленно выдохнул, закрыл глаза и с силой прислонился лбом к стене. Как будто пытался просчитать все возможные варианты развития событий.
— Ну прости! Не злись... Ты так резко меня дёрнул, я не удержала камеру.
Кётору замер, похоже его чутье, зафиксировало нечто незримое. Морщины залегли у переносицы, глаза сузились, оценивая невидимую угрозу. Он быстро развернулся, его ладонь сама потянулась к скрытому под курткой клинку. Резкий выпад, и бездушный, словно тень, скользнул под ванну, его голос, прорезал тишину: "Выходи, трусливая тварь!"
Разрывающий барабанные перепонки вопль – нечеловеческий и полный боли – эхом разнесся по ванной комнате. Глухие, яростные удары сотрясали кафель, превращая обыденную сантехнику в зловещий барабан грядущей погибели. Я смотрела, как бездушный, словно заправский хирург, извлекает из-под ванной нечто, что противилось самому понятию "жизнь".
Это была карикатура на крысу, без шерсти, раздутая до чудовищных размеров, ее кожа покрыта пульсирующими гнойниками, из пасти торчали сломанные, жёлтые клыки. Существо сопротивлялось, когти рвали воздух, но натыкались на непреодолимую преграду – на ту самую усиленную ткань, в которую меня заставили облачиться. Теперь я понимала: Кётору не просто так настаивал. Это была броня против когтей и зубов потусторонней мерзости.
Тварь, в предсмертной агонии, вцепилась в его руку, потянув вниз, в темноту под ванной. Кётору, в неудобном положении, полулежа, скользил к тьме. Ни единой эмоции на его лице. Он боролся, но хватка была мертвой, и тварь тянула сильнее. Но он не боялся. Он просто выполнял свою работу, требующую хладнокровия.
Не думая я рванула вперед, чтобы помочь, но Кётору коротко бросил через плечо, не отрывая взгляда от чудовища: "Не вмешивайся." Затем, резким, отточенным движением, оттолкнул меня. Секундная заминка, потеря равновесия... Его бесстрастное лицо, мгновение скольжения, и он исчез в зияющей дыре под ванной, увлекая за собой жуткую тварь. Последнее, что я видела – это его рука, цепко сжимающая окровавленный нож, слышала – звук удара, уже из самой утробы тьмы. Остался лишь запах гнили, и жуткое, гложущее чувство вины. Если бы я не попыталась помочь... Если бы я послушалась сразу... Но было уже поздно. Он пропал.