Рыцарь и птица

От моей любви
Утро не спасёт –
Тростниковый свод,
Где каждый из снов – вещий.
Но моя любовь,
Хоть и знает всё,
Обещает быть –
И будет со мной.
Вечно.
Моя дорогая, «У моей любви»

Они очутились в Лесу мгновенно. Точнее, над Лесом. Алконост покружил, выбирая место для посадки, снизился, осторожно вклинившись между кронами деревьев, и опустился на мощную нижнюю ветку одного великана. Недовольно повёл крыльями и стряхнул со спины пригревшегося оборотня.

Слепой упал в мягкую лесную подстилку и тут же вскочил на ноги.

– Ну всё! – крикнул он. – Теперь мы дома, можешь обращаться!

Птица взъерошилась, закрывая человеческую голову крыльями, вздрогнула. Сложила крылья снова.

Слепой непонимающе смотрел на неё, задрав голову, пока не услышал тихий голос.

– Я не могу. Слепой. Я не могу вернуться в своё тело! Алконост не пускает!

Оборотень вздрогнул, лихорадочно соображая.

– Она хочет улететь, слышишь, птица хочет... Я пока могу её держать, но сколько... Что делать?

– Так, – почти рявкнул он, – за мной, быстро!

– Но если...

– Ты сможешь! Просто направь её полёт, – последние слова он договаривал уже на бегу, упав на четыре длинные мохнатые лапы. Птица сорвалась с дерева, пикируя вслед за ним. Слепой бежал со всех лап, почти не разбирая дороги, часть его хотела истошно заскулить и вильнуть в кусты, потому что прямо по его следам за ним неслась крылатая смерть с чёрными лезвиями когтей, ещё не обсохших от крови. А другая часть его молилась Дому, Лесу и всем неизвестным ему богам, чтобы птице не надоела погоня, чтобы она не ушла в небо, где её уже никому не достать. Никогда.

Пару секунд или целую вечность спустя оборотень наметом влетел на болотце, дающее начало одной из текущих по Лесу рек, пробежал почти по самой середине, прыгнув, так, что едва не коснулся лапами сочных коленчатых камышин странноватого цвета, скорее синего, чем зелёного, и рыкнул:

– Вниз!

Птица с размаху влетела в камыши, распарывая их когтями, и затормозила, удивлённо крутя головой. Оборотень сделал круг почёта и подобрался с другой стороны, держа изрядную дистанцию, и наблюдая как неприятно гибкие жирно поблёскивающие побеги оплетают крылья птицы, как уже оплели её ноги. Птица дёргалась, пытаясь вырваться, рвала траву когтями и зубами, но побегов было слишком много, а боли трава то ли не чувствовала, то ли не страшилась. Судорожные движения не спасали и синеватая трава потихоньку добралась до шеи птицы, обездвижив её почти полностью.

Птица запела. Попыталась запеть. Потому что трава сдавила ей горло и песня оборвалась хрипом.

– Не убивать! – приказал Слепой. – Просто держи.

И пояснил уже для шипящей от злости птицы и мечущейся внутри неё подруги:

– Я приведу Ральфа. Держись!

Это произошло совсем не так скоро. Ральф уже успел добраться до Дома, и пока Крыса ездила за ним, прошло несколько часов. Слепой спал, восстанавливаясь после бешеной погони и предшествующей бойни, и проснулся только когда у крыльца знакомо зафырчал мотоцикл Крысы с двумя седоками. А дальше был поход по Лесу в сгущающихся сумерках. Когда они дошли до болотца, было уже темно.

Фонарик Ральфа вырвал из тьмы спелёнатую травой фигуру птицы, которая при его приближении всхлипнула, так что мужчина дёрнулся вперед, но Слепой упал ему на спину и удержал, зашептав:

– Будь осторожен! Это Алконост. Птица не дала Ани вернуть своё тело. И мы не знаем почему и надолго ли это. Если ты поспешишь, освободишь её, а она выпотрошит тебя в благодарность, Ани лучше не станет.

Птица дёрнулась и хрипло застонала.

– Что это за дрянь? – попытался успокоиться Ральф, водя лучом фонарика по траве.

– Трава, – пояснил Слепой. – Очень прочная. Она так охотится, путает, душит и потихоньку поглощает жертву.

Ральф обернулся на него с ужасом.

– Не. Её трава не задушит. Только удержит, чтобы голос не могла использовать.

– Ты её контролируешь? Как?

Парень пожал плечами.

– Не ты один удачно женился. Какое это имеет значение сейчас?

Мужчина осторожно обошёл вокруг опутанного тела, чавкая по мху. Убедился, что дергающаяся птица не может его достать, и спросил:

– Ты же можешь приказать траве её отпустить?

– Могу. Но зачем? Она просто улетит. Или сначала сделает из тебя окрошку, а потом всё равно улетит.

Он опустился на корточки рядом с лицом птицы и заглянул ей в глаза.

– Помнишь, это я освободил тебя из клетки? Ты поклялась не причинять мне зла.

Птица моргнула и еле слышно просипела:

– Вы...пусти...

– Верни Ани тело. Ты же можешь это.

– Она...слаба...не летает...я могу...

– Можешь, – кивнул Ральф. – Но это её жизнь, ты не можешь её забрать.

– Она...осколок...не помнишь...не настоящая...

– Что ещё за бред? – раздраженно спросил Слепой, а Ральф молчал.

Птица криво ухмыльнулась.

Что-то разладилось в мире, пошло ледяной трещиной, краски пропали, тени сгладил белёсый туман, холод обездвижил двух мужчин на поляне. Пробирающий до костей мороз грозил снегом, но вместо него разрешился серией полупрозрачных картин-видений, вырванных откуда-то из лета.

В них была птица, точнее, женщина, похожая на птицу. С такими же синими глазами и белой кожей и она умирала. Просто заканчивалась, как заканчиваются чудеса и вера в могущество взрослых, когда ты становишься старше. И в то же время, она была невероятно сильна, не человек, а скорее дыра в мироздании, за которой видно бушующие в его основе силы. Она была чудом. И она умирала. Безысходно, без права исцелиться или переродиться вновь, да даже стать призраком, одним из тех, к которым так привыкли в Доме.

А рядом с нею был Ральф, или кто-то очень похожий на него, на целую вечность моложе. Он хотел ей помочь и надо было быть не только слепым, но и полным идиотом, чтобы не увидеть, что он влюблён. Безнадёжно, как человек, пытающийся задержать дыхание, чтобы сберечь совершенную красоту снежинки на своей перчатке, не перестающий любоваться ею.

Слепой за спиной настоящего Ральфа громко скрипнул зубами.

Ральф из видений тем временем выводил на стене Дома строки договора, и подпись, похожая на паука, появлялась поверх них, словно стена прорастала чернилами.

Мужчина, сидящий рядом с птицей судорожно, с хрипом вздохнул.

Похожая на птицу женщина поднялась с кровати, где спала с тем, из видений, оделась, и лёгкой походкой абсолютно здорового человека подошла к исписанной стене Дома. Некоторое время она стояла, читая надписи, а потом бросилась куда-то и вернулась уже с зажатой в руке шариковой ручкой, которой начала царапать что-то на стене. Руки у неё тряслись, а ручка скользила по штукатурке. Но она всё-таки вывела закрашенную синим фигурку птицы, распластавшейся в полёте, а потом, помедлив, ещё несколько слов: «Осколок родится здесь. Чтобы он не был один», – и запечатала своей кровью, а потом исчезла.

Видение рассеялось вместе с белёсым туманом и на поляну вернулась ночь.

Оба дрожали, то ли от холода, то ли от обуревавших их чувств.

– Она – осколок той, что ушла, из другого мира, – прошипела птица. Холод подморозил гибкие стебли и несколько уже лопнули, позволяя ей говорить. – А я – настоящая, я жила в её душе тысячи лет.

– Тогда почему она оставила тебя в Доме? – Слепого было не так просто заворожить. Но птица смотрела только на Ральфа.

– Потому что там, куда ты открыл ей путь, она собиралась умереть. А я умереть не могу. Ты освободил меня раз, узнав. Освободи и сейчас. Я тебе отплачу, такое обещание Алконоста дорого стоит. Ты хотел чудес – я возьму тебя на край Вселенной и покажу тебе их, хочешь, я подарю тебе тысячи тысяч дорог, и на каждой тебя будет ждать удача. Я могу и это.

Ральф устало потёр лицо.

– Ты сможешь привести меня туда, где она жива?

Птица моргнула. И впервые за то время, что они виделись, на её лице отразилось удивление, а потом беспомощность.

– Нет. Та, кого ты любил, умерла. Её больше не найти. А мне нужно тело, отдай мне его и я дам тебе, что угодно.

Смотреть на лицо Ральфа было больно. Хуже была только угодливость на неподвижном лице птицы.

– Нет, – сказал он медленно, как будто говорить ему приходилось с большим трудом. – Если бы ты могла взять её тело, захватила бы его раньше. Полностью.

– Тогда вверь мне её душу. Ты же умный, ты с самого начала знал, что я могу всё, поэтому и выпустил. А она была только отражением страсти, воспоминанием, которое ты забыл.

Ральф покачал головой, а потом чуть повернулся к Слепому.

– Уйди.

– Ты же её не выпустишь? Не смей! Ани ты тогда не вернёшь! – забеспокоился оборотень, но мужчина только поморщился и снова прикрыл глаза рукой.

– Уйди. Мне нужно поговорить с ней наедине. Потом вернёшься, только не сразу.

Нехотя, спиной вперед, Слепой отступил к деревьям, там зашуршал лесной подстилкой, падая на все четыре, и только мелькнул хвост. Они остались вдвоём. Человек и птица. Птица улыбалась. Человек подался вперед, так, что между их лицами почти не осталось пространства:

– Я дам тебе то же, что и в прошлый раз, – прошептал он. – Огонь, живой, как её сердце.

В синих глазах мелькнул страх, но он уже коснулся губами её губ. Чуть погодя его руки разорвали часть опутывающих стеблей.

***

Чуткий слух оборотня позволял Слепому сделать вид, что он полностью удалился, но прислушиваться к тому, что происходило на поляне. Слов, которые шептал Ральф, он не разобрал, только шорох и звуки вроде борьбы, а потом рваное ритмичное дыхание и стон.

Он не стал спешить с возвращением, пока звуки не стихли.

Вернувшись на поляну, он обнаружил их, лежащих в коконе из травы, сверху была наброшена одежда Ральфа. Ани спала в объятиях мужа.

Оборотень фыркнул и помчался за одеялом.

***

Девушка проспала почти сутки, не просыпаясь. Её разместили на диване в доме Слепого. Ральф устроился на полу рядом. Шипел, когда Крыса промывала и замазывала ему мазью раны от птичьих когтей, а потом бинтовала их. Но всё-таки он легко отделался. Слепой так ему и заявил, а потом с садистским удовольствием рассказал, как именно птица раздирала наёмников на кусочки. Ральф морщился, но молчал. А в конце рассказа прочувствованно сказал:

– Спасибо. Ты её спас, заманив в эту клятую траву. И меня заодно.

Потом он всё-таки не удержался и добавил:

– Но если ты ещё хоть раз приблизишься к ней на расстояние вытянутой руки – я дам тебе по морде.

Крысу его слова удивили, а хозяин дома только усмехнулся. Ральфу удалось вернуть её, выдрав из лап Алконоста, рискуя не только своей кровью и жизнью, но и много большим. Состязаться с таким Слепой не собирался.

– Между прочим, если раньше Алконост обещал, что не причинит тебе зла, то теперь тебе лучше с ним не встречаться, – безмятежно подсказал он.

– Да, я тоже так подумал, – совершенно серьёзно согласился Ральф.

Ел он там же, не сходя с поста, а потом просто ждал, иногда запрокидывая голову на краешек дивана так, чтобы затылком ощущать её бок, мерно поднимавшийся и опускавшийся под одеялом.

Он сделал глупость. Упустил шанс на чудеса. Настроил против себя Алконоста. А, может, он сглупил ещё раньше, когда продал свою свободу за непонятно какой шанс для той странной женщины, которая всё равно умерла. Так что теперь он улыбался совершенно счастливой улыбкой. И знал, что Ани скоро проснётся, и останется с ним. Навсегда.

------

*Эта цифра приравнивается к нулю, карте Дурак - по отказу от предзаданных концепций в пользу непосредственного опыта. Вуаль говорит о бесконечности постижения тайн существования. Изображает идеальное состояние, из которого человечество возникло и к которому оно возвращается. Фиксация постоянного превращения всех форм жизни в мировое яйцо - символ возрождения всех вещей.

На этом заканчивается фанфик "Рыцарь и птица", надеюсь, вам понравилось!

Новости о других моих книгах публикуются в моём блоге в ТГ https://t.me/skazki0Z