Молитвой стекающий грунт из под ног.
Цвет ее русых волос отливал золотыми волнами и казалось, будто ее образ сковывал художника, стоящего напротив.
«Милый образ, нежный образ, образ Света преломляемый в воде...»
Чувства сжимались и превращались в большой скомканный бумажный ком, а потом словно ливень грянул в сердце и полился дождь, упал тяжелыми каплями на щёки, разбился о ладони и, оставив мокрый след, исчез.
Карандаш плавно вёл линии туловища, проводил по нежным плечам размытые штрихи и оставлял грязь в стороне тени. Тёплый и рассевающийся свет касался отпечатками по телу и резко обрывался, меняя положение, словно обволакивая нежным теплом холода севера.
Светлая кожа слегка поблескивала и местами, в ультрамариновой волне пастельных одеял, скрывала свою обнаженную натуру, словно окунаясь в нежность окончания дневного времени, тягучего и тяжко идущего по кругу.
Душа изрывается и дрожит под натиском мягкой руки мастера, и больно, что нечем уже дышать и воздух из открытого окна не идёт, так кажется ей. Мольберт и высокий холст частично скрывают ее слабость, но момент, и она потеряна окончательно в волнах дремучей воды и вздохи из нежной груди осыпаются на пол под тяжестью громких рыданий. А тело беззвучно лежит на постели и нету ни чувства, ни взгляда у куклы живой. И только лишь вены пульсируют в сгорающем теле, ни слез, ни отчаяния, ни грусти, лишь только веки ее приоткрылись и тьмою заполнился мир. Нет правды без лжи и боли без правды, все вновь возвращается в тьму, прародителя жизни, все вновь отбирает у мира покой.
И веки закрылись, не дернулись губы
и вздохи уже не слышны,
лишь только рисунок и громкие стоны
по стенам стекают в обители лжи.