ЗАВИСИМОСТЬ

«Вспышка»

Когда так хорошо, скорее умрешь, чем остановишься.

Парень стремительно сокращал расстояние, и с каждым его шагом сердце Влады пробивало новый, истеричный ритм где-то в горле. Она физически ощущала, как громыхает динамиками соседний клуб, но сейчас весь мир сузился до хруста гравия под его кедами и тени, которую он отбрасывал в свете неоновой вывески.
Витя был пьян. Очень пьян. Внутри него «Матрёшка», получив свои десять тысяч, устроила ответный салют, и теперь он двигался не совсем по прямой. Но во взгляде, устремлённом на рыжую незнакомку, было что-то такое же неоновое, резкое и не замутнённое алкоголем.

— Эй, ты чего шарахаешься? — голос у него оказался ниже, чем она ожидала, и в нём слышалась странная смесь веселья и усталости. — Я ж по-хорошему. Ты потерялась?

Влада сильнее вцепилась в лямку рюкзака. Она знала этот тип парней: выпускник, накачанный дешёвым виски и чувством собственного величия. Сейчас он скажет какую-нибудь пошлость, попытается схватить. У неё зачесался свежий порез под рукавом ветровки — капилляры напомнили о себе.
Однако вместо этого он остановился в паре метров. Его друг, оставшийся у клуба, что-то крикнул и заржал, но Витя даже не обернулся. Он просто смотрел на неё. Изучал. Его серо-голубые глаза, мутные снаружи, но цепкие внутри, скользнули по её рыжим прядям, выбившимся из-под капюшона, по её позе загнанного зверька.

— Я не потерялась, — выдавила Влада, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я знаю дорогу.

— В четыре утра одна, с сумкой, дрожишь, как осиновый лист, и идёшь мимо «Причала» (а клуб реально назывался «Причал», название идиотское, но им обоим оно в этот момент показалось ироничным). Знаешь дорогу, ага. В ад ты знаешь дорогу, — он хмыгнул, и это было сказано не зло, а скорее констатирующе.

Стоп. Авторское отступление. Именно в этот момент в их головах одновременно промелькнула одна и та же мысль. Нет, не «это любовь с первого взгляда». Это бред. А мысль о том, что перед ними стоит кто-то такой же. Искалеченный. Сбитый с орбиты. Одинокий.

— Мне нужно к подруге, — упрямо повторила Влада, делая шаг в сторону.
— Да стой ты, — он выставил руку, но не схватил, а просто перегородил путь. — Я Вить. Вить, блин. Выпускник, сегодня аттестат получил. Красный, — зачем-то добавил он и сам удивился. — Я не маньяк. Просто... Ты правда выглядишь так, будто тебя сейчас ветром унесёт.

Влада сглотнула. Красный аттестат. Красный, как её собственный маникюр... нюд. Соврала. Как её кровь. Она подняла на него глаза, и в этот момент на парковке что-то произошло. Между ними пробежал тот самый микроскопический разряд. Она увидела в его лице не пьяного мажора, а того самого мальчика, который когда-то не знал, кем хочет быть. Который хоронил себя в компьютерных играх, пока другие гуляли.
А он увидел в её «зеленовато-карих» глазах ту же бездну, которую чувствовал каждое утро, глядя в зеркало.

— Влада. Владислава, — неожиданно для себя ответила она, опуская левую руку, которой машинально прикрывала следы на запястье. — Я из дома ушла.

Повисла тишина. Даже музыка из клуба, кажется, сделала паузу, чтобы переварить эту информацию. Витя вдруг протрезвел. Не физически, нет, но в голове будто щёлкнул рубильник, отключив хмельную вату. «Из дома ушла». В этом было столько спокойной, какой-то обыденной трагедии, что все его пьяные выходки показались ему самому тупой клоунадой.

— Ясно, — только и сказал он. А потом сделал то, чего Влада не ожидала совершенно. Он снял свой выпускной пиджак, оставшись в белой рубашке, и, шагнув вперёд, аккуратно накинул его ей на плечи. — Четыре утра. Холодно. Ты вся ледяная.

Влада вздрогнула от прикосновения тёплой ткани, которая пахла алкоголем, табаком, каким-то парфюмом и... пирожками из школьной столовой? Странная смесь. Но она не сбросила пиджак. Наоборот, вцепилась в лацканы, потому что это было первое тепло за эту ночь, которое не причиняло боли.

— Спасибо, — прошептала она.

И тут вернулся Саша. Он успел докурить и теперь с интересом разглядывал парочку.
— Витёк, ты чего? У нас ещё выпивка недопита, а ты уже к барышням клеишься? — в его тоне сквозило любопытство, смешанное с ревностью.
— Отстань, Саш, — отмахнулся Витя, не оборачиваясь. Его взгляд был прикован к веснушкам на носу Влады, которые стали видны, когда она подняла голову. — Ты в какой стороне живёшь? Ну, подруга твоя где?

— Улица Мира, 14. Это недалеко, минут семь пешком, — ответила Влада. Ей вдруг остро захотелось, чтобы он пошёл с ней. Не из-за страха перед улицей. А из-за этого странного чувства «близости», о котором она напишет позже.

— Слышь, Сань, — Витя, не отрывая глаз от Влады, протянул руку назад. — Ты гони мою долю. Десять штук. Сейчас.
— Ты о... Спятил? — присвистнул Саша.
— Я выиграл. Гони. Мне нужно... — он на секунду запнулся, подбирая слово, — нужно проводить человека.

Саша, поворчав, отсчитал купюры. Он знал этот взгляд друга. Такой же был, когда они в детстве нашли на улице бездомного щенка и Витя, не слушая никого, потащил его домой. Закончилось всё плохо. Щенок умер. У Вити была привычка вцепляться в то, что казалось ему «особенным», и нестись с этим к обрыву.

— Держи, — Витя передал деньги Владе. — Я не знаю, что у тебя за ситуация. Но деньги лишними не бывают. Это на такси, на еду, на... что угодно.
— Я не могу... — она попыталась оттолкнуть его руку.
— Это не мои деньги. Это деньги тупого клуба за тупой напиток, — он криво усмехнулся и буквально всунул ей купюры в карман ветровки. — Бери. И пойдём. Провожу.

Они пошли рядом. Саша ещё что-то кричал вслед, но обоим было всё равно. Семь минут до улицы Мира превратились в самую долгую и самую короткую дорогу в их жизнях. Они почти не разговаривали. Витя чувствовал, как его мутит от выпитого, но ещё больше его мутило от того, что девушка, идущая справа, каждые несколько секунд машинально чесала запястье. Он всё понял. Такие вещи понимаешь сразу, если сам хоть раз искал выход в мониторе или на дне стакана.

Влада чувствовала тепло его пиджака. Она вдыхала этот запах и думала: «У него серые глаза, как мокрый асфальт. А я ушла из дома. Он выпускник. У него красный аттестат. А у меня...». Она не знала, что у неё теперь. Но она вдруг поняла, что уже не хочет останавливаться. Не хочет, чтобы эти семь минут заканчивались.

Они дошли до дома с кованым забором.
— Вот здесь, — тихо сказала она, стягивая пиджак. — Спасибо тебе. За всё.

Она протянула пиджак обратно. Витя помедлил. Он вытащил из кармана брюк телефон.
— Вбивай свой номер. Просто так. Вдруг завтра понадобится кому-то сказать, что с тобой всё в порядке. Ну... вдруг. Я позвоню.

Это была наглая, абсолютно прозрачная ложь. Ему просто жизненно необходимо было убедиться, что эта рыжая девочка с глазами цвета осеннего листа в весенней траве доживёт до утра.

Влада взяла телефон. Её пальцы дрожали. Она вбила номер и подписала контакт: «В.»
— Как ты? — спросил Витя.
— Я. Владислава.
— Нет, — он покачал головой, и его лицо стало серьёзным. — Как ты... справляешься? С этим. Ты поняла, о чём я.

Она инстинктивно прижала руку с порезами к груди. Он заметил. Конечно, заметил. И не осудил. Он спросил «как?». Как в прошлом: «Рассказала ему про прошлое?».

— Я просто дышу, — честно ответила она. — Иногда этого достаточно.

В этот момент в окне второго этажа зажёгся свет. Влада вздрогнула.
— Тебе пора, — сказал Витя, отступая на шаг. — Я позвоню.

Он резко развернулся и пошёл обратно. Не обернулся. Влада смотрела ему в спину, пока он не скрылся за поворотом, и только потом поняла, что пиджак всё ещё висит у неё на согнутой руке.

А внутри обоих уже запустился необратимый химический процесс. Тот самый, который мы по ошибке называем любовью, но который на самом деле является её самой страшной, самой разрушительной формой. Зависимостью. Им обоим покажется, что они нашли спасение. Но, как говорил один умный человек: «Любая зависимость разрушает жизнь».

Они этого ещё не знали.

...А в пиджаке, во внутреннем кармане, Влада позже найдёт его значок — выпускной колокольчик, оторванный с мясом. И записку. Корявую, написанную, видимо, пока она переобувалась или отворачивалась: «Ты не одна. Держись. Позвони, если что. 8-9---».*

Она зажала эту записку в кулаке и беззвучно заплакала, но это были другие слёзы. Не счастья, не горя. Слёзы того самого «всего сразу».

Это была их первая ночь. Вспышка перед долгой, тёмной зимой.