Глава 10 || «Ты»
Снег, снег спускается с небес... О нет, я не философ, так что продолжения не будет. Но символично было бы философствовать, ведь я на кладбище.
Рядом со мной на скамье сидел Тугел. А почему же мы сидели на кладбище? Потому что после последних событий его мать умерла. Как я поняла, что‑то с сердцем. Гостей не было, даже сам Тугел не пришёл. В нашей империи хорошо хоронят бесплатно — дайте хоть бесплатно уйти нормально.
Мы сидели с ним прямо напротив могилы. Было достаточно тёмное небо, ощущение было слегка опустошённое, хотя я и люблю чем‑то кладбища. На камне могилы был выгравирован силуэт матери — для императора и его покойной матери всё сделали быстро.
Мой любимый сердцем человек не рыдал, не плакал, да даже слезу не ронял.
— Знаешь, мне даже не грустно.
— Почему?
— Потому что я и не был к ней привязан... Она ушла настолько давно из семьи, что я ещё сто лет тому назад стал считать себя почти одиноким, без родителей. Мне не больно, мне просто слегка жаль её. Ну, она прожила жизнь далеко не так, как хотела. А я из‑за неё моментами тоже. Но, несмотря на то, что мне совсем не больна смерть матери, ты рядом, а для меня это самое важное.
— Я рада, что могу быть вблизи, но всё же её смерть хоть как‑то отзывается в тебе?
— Нет. Ну правда, я не ощущаю ни грусти особо, ни боли. Риза, я рос сам по себе, для меня родители — это не родители, для меня они просто взрослые с грустной жизнью.
— Ну хорошо.
— Знаешь, когда‑то мне хотелось, чтобы на моей свадьбе были родители. Даже несмотря на то, что я не чувствую потери, а сейчас их нет.
— Мне жаль... Очень жаль, Тугел. Но я думаю, даже где‑то за гранью этого мира они были бы рады. Даже особо не заботясь о тебе, не показывая любовь.
— Да, согласен с тобой. — Он встал со скамьи и сел на одно колено прямо передо мной, открывая коробочку с янтарным кольцом. — Отдашь ли ты мне своё сердце, мысли и чувства, клянясь в этом? Принимаешь ли ты понимание того, что этот союз начнётся с трудностей и отмены закона? Любишь ли ты меня так же, всем сердцем, как и я тебя? И выйдешь ли ты за меня, дорогая Риза Лос?
Я не верила ни своим ушам, ни своим глазам, которые передавали мне происходящее. Неужели спустя столько месяцев и лет я нашла того, кто так сильно меня любит, того, кто осознаёт свою и отцовскую ошибку и готов меняться ради меня?
— Тугел... Да, я готова и согласна на твоё предложение.
Так странно было улыбаться на кладбище, принимать предложение руки и сердца, особенно там, где обычно плачут от горя. Но я думаю, душам лишь в радость — им не хватает ритма жизни.
Мужчина надел мне кольцо с янтарным камнем на палец.
— Палец не тот. — Я улыбнулась, тихонько смеясь.
— Ой... — Император надел кольцо на другой палец.
Тугел встал, обнял меня, шепча:
— Я не ждал подходящего места или времени, я ждал, пока полностью стану уверен в своих чувствах и тебе, и с каждым часом эта уверенность вырастала.
Тугел поцеловал меня — нежно, пытаясь передать все свои недосказанные чувства.
Ветер трепетал волосы, а что‑то глубоко в душе заполнилось от любви императора.
***
Сегодня был особенно морозный воздух. Хоть у нас и холодно, но сегодня я ощущал это особенно сильно. То ли был легко одет, то ли и вправду воздух стал прохладнее.
Сегодня я, как второй советник, взял отгул — решил провести время с семьёй. Да, как‑то рутина поглотила моментами, хочу хоть с родней побыть денёк. А недавняя новость о смерти матери Тугела... Брр, вообще странная какая‑то история. Но в основном главное из этого — что ему не больно от её смерти. Думаю, это самое важное.
Я подходил к родному для себя многоэтажному дому. Я каждый день, когда ещё учился, шёл в него из училища, а из училища — в дом. Когда ты видишь свой дом, родное небо или окрестности каждый день, они теряют значение для тебя — это кажется само собою разумеющимся. Лишь потеряв обыденное, мы понимаем его ценность; лишь уехав из дома, мы понимаем, как любим его; лишь потеряв родные окрестности, мы понимаем свою привязанность к ним. А я, лишь уехав от семьи заниматься собственной жизнью, понял, что безумно каждый раз скучаю.
Подходя к дому всё ближе, я видел Жана. Он сидел на ступеньках у входной двери в подъезд, покуривал сигарету, из которой исходил дым. Мой брат никуда не смотрел — только прямо в небо. Он не бежал, не пытался, как обычно бывает, кричать; он будто смирился. Может быть, он что‑то осознал? О, не знаю.
Я сел рядом с ним на ступеньку, забрав сигарету и докуривая её.
— Зачем же ты пришёл, о Жан Винчесто?
— Покурить, — отвечал мне брат.
— Да ты что, втайне от родителей? — я хихикал.
— Ещё бы я им нужен был.
— Да и не нужен, согласен. Ты никогда и не пытался найти их любовь, разглядеть их старания, милосердие к тебе.
На мои слова Жан немного помолчал, а потом продолжил:
— Как там Риза?
— Ну, явно лучше, чем ты. Она любима, хороша.
— А со мной расцветала.
Я выкинул сигарету в урну, стоящую рядом.
— С тобой «расцвела», да повяла. Кто ж хочет женщину изнасилованием завоевать, Жан, Жан...
— Она была согласна.
— Боюсь, что только мои родители были согласны тебя куда угодно отдать, лишь бы не у себя держать, а не Риза — согласная на такое. Пойдём в дом, обсудим это при всей семье, если тебе угодно. — Я ухмылялся.
— Я пришёл покурить, а не повидаться с семьёй.
Я потянул брата за руку, открывая дверь в подъезд и заходя. Но он сразу же резко для меня озверел, не желая заходить, будто он демон, кого изгоняют из этого дома. Притянув его в подъезд, я почувствовал резкий удар по голове и отключился.
Жан лишь притащил Клауда к двери родительской квартиры, позвонил в звонок и ушёл. Жан знал, что мать будет звонить в скорую и императору, но его абсолютно ничего не пугало.
***
Кромешная тьма. Возможно, сейчас и не ночь, но Жан хотел побыть во тьме, совсем в одиночестве. Он курил сигарету, выдыхая дым в темноту, говорил сам с собой, пытаясь хоть что‑то понять:
— Кто же тот, что заменил Ризе меня? Кто тот, чьи губы она обожает, в чьи глаза смотреть готова вечно?
Мужчина вздыхал. Он был ею очарован, но одновременно медленно сдавался. Его брат убеждал в её нелюбви, особенно в последнем диалоге. Она сама заблокировала его и не желала видеть.
— Клауд прав, чертовски прав. Я её потерял, потерял по своим похотям и желаниям, по глупостям. Но я‑то думал, я прав, я и был... всё время.
Мужчина начал агрессивно стонать, пытаясь не кричать. Он сильно выжимал пальцы в ладонь, держа их в кулаках, пытаясь сделать тягу сигареты, успокаивая свой психоз. Он специально болезненно пытался биться головой о ближайший объект — диван. Бился головой, лишь бы понять свою вину и осознать ошибку.
— Это ты, Жан, ты, Жан, ты виновен в своём несчастье. Ты болен ею, но она уже другому отдана. Ты никогда не был и не будешь любим...
На глазах мужчины появилась влажная слеза. Он почти никогда не плакал, лишь изредка. И вот он рыдал, тихо шептал строки стихов, что когда‑то и где‑то учил, даже не помня, где:
«Я долго думал, я скучал,
Но не вернуть назад.
Ты больше не желаешь меня видеть
Даже из окна...
Знали все, что есть конец,
Но когда конец настанет,
Мы всё не ожидаем.
Вижу твоё счастье,
Вижу — ты жива.
Я рад, ты улыбаешься,
Как жаль, что без меня.»
Жан был убит морально. Как же ему понять себя, когда он не представляет из себя ничего хорошего? У людей обычно есть черты доброты, жизнерадостности, у кого‑то — спокойствия. А для некоторых людей не ищут хорошие черты, их просто‑напросто любят. Но у Жана нет такого — его не за что любить. Он не добрый, он не жизнерадостный, он не спокойный. Он агрессивный, пессимистичный, он испоганил жизнь многим, в том числе любви всей своей жизни. Ему не за что было оправдывать самого себя, любить, прощать. И только сидя в кромешной темноте, следя за завитками дыма от сигареты, он это осознал. Когда он не видел в комнате ничего светлого, он понял, что он — такая же тьма для этого мира, он ни разу не принёс ничего хорошего. Он мечтал о любви родителей, но так и не получил её. Он мечтал о любви желанной женщины, но сам добился её ухода. Единственное, что получилось у Жана Винчесто, — это стать богатым, успешным и очень травмированным, потеряться в себе и своих желаниях. Именно это случается, когда люди теряют любовь: они сходят с ума. Родители не могли любить Жана в полной мере из‑за закона и его характера. Сверстники в детстве боялись его, он сам же не понимал, что такое любовь. Любимую собою женщину он потерял из‑за своего страха отвержения и самомнения. Всё это как‑то связано с законом и предрассудками мужчины.
Экономист пытался отдышаться от слёз, одновременного курения и психоза, но выходило криво и косо. Совместить все не полезные действия в одном ужасном Жане было плохой идеей. Мужчина был не настолько глуп... Потушил сигарету. Психоз и слёзы остались.
На телефон позвонили с незнакомого номера, но Жан взял трубку. На каждый телефонный звонок с неизвестного номера он отвечал, отвечая, трепеща сердцем, в надежде, что это звонит его любимая Риза.
— Добрый вечер, господин Жан Винчесто. Я бы хотел встретиться с вами по очень важной причине. Дело в том, что я...
***
Я стоял среди светлых стен больницы. Свет ламп рябил в глазах, очень ухудшая ситуацию слегка тревожного состояния. Под руку меня держала моя невеста Риза, которая так же переживала за нашего общего друга — Клауда. Его мать судорожно мне звонила, сообщая о его состоянии. Старший брат Клауда ударил его по голове и принёс к квартире собственных родителей. Мать сама без понятия о подробностях истории и просила приехать проведать его, чтобы узнать всё.
Палата. Дверь открылась, а медсестра сообщила, что ко второму советнику можно войти. Входя, я увидел Клауда, лежащего на больничной переносной кровати. Вокруг него приборы тщательно следили за его состоянием, а он уже был в сознании.
Очень судорожно переживая за своего близкого человека, Риза заходила. Я знал, что она может быть жестокой женщиной, но безумно любящей тех, кто ей дорог.
— Клауд, ты как? Что он сделал с тобой? — она подходила к нему с щенячьими глазами.
— Ох... Риза, — он говорил, вздыхая, слегка медля. Я не задавал лишних вопросов, сел на кресло неподалёку и наблюдал. — Больно, но терпимо. К выходкам Жана я привык.
— Что он сделал? — я, честно говоря, перестал понимать: она спрашивала с тревогой или агрессией, а может, со всем сразу.
— Да стукнул он по голове со злости. Я сам не подумал, издевки над ним включил.
— Что ты говорил? — мой тихий и спокойный голос ворвался в их смешанный диалог. Я был слегка обеспокоен, но за годы работы с Клаудом знал, что он выкарабкается.
— Он начал расспрашивать про Ризу. Я сказал, что он сам её и потерял, а ещё — кто таким способом женщин завоёвывает. Ну, он попытался промямлить, что она была согласна, а я ему предложил пойти к всей семье, вместе это обсудить, ну, издеваясь. Я начал тащить его в подъезд, а он вдруг «завёлся» и со злости ударил.
Риза от рассказа Клауда не знала, что сказать, поднимала брови.
— Как ты его вообще встретил?
— Зачем‑то он пришёл покурить у нашего дома. Я отобрал сигарету и докурил.
— Как скажешь... Мы придумаем что‑нибудь. Ты главное полежи тут пару дней, полечись.
— А работа?
— Как‑нибудь переживём без тебя пару дней.
— Маловероятно, — презрительно смотрела Риза на меня.
— Ох... Ладно уж тебе, лучше покажи ему.
— Показать что? — недоумевал мужчина.
Риза подняла руку, показывая на пальце янтарное свадебное кольцо. Она сияла, улыбалась.
— Что?! — Клауд был ошеломлён. — Тугел, это ты всё?
— Ну явно не Жан, — я ухмылялся. — Готовься к свадьбе, тебя, возможно, пригласим.
— В смысле «возможно»?!
— Нам пора‑а... — Я взял свою невесту под руку.
— Клауд, я тебе обязательно напишу, как всё было! — мужчина лишь жалобно смотрел нам вслед, пока я уводил третью советницу.
Мы отошли и уже шли по коридору. Я тихонько слушал злобные мысли Ризы.
— Тугел, с этим надо что‑то делать! Я не готова терпеть его выходки к Клауду, да и к себе тоже, честно говоря. Может, его отравить, разрушить карьеру...
— Уже незаконные мысли пошли.
— А он будто законное вытворяет?
— Но ему срок дадут поменьше твоего, — я улыбался. — Не переживай, я свяжусь с ним сегодня и поговорю, решу. Месть — далеко не лучшее решение проблемы.
— Спасибо, но месть — то, что мне необходимо.
Я слегка наклонился к ней и показал пальцем на щёку. Советница опомнилась и чмокнула меня.
Вернувшись в наше здание, моя невеста ушла к себе, сказав, что вымоталась и хочет отдохнуть. Я же пошёл в свой кабинет обзванивать знакомых и искать номер того самого злополучного Жана Винчесто, чтобы с ним связаться.
Спустя небольшое время поисков я позвонил и организовал встречу. На удивление, он согласился. Голос у него был странный — хриплый, слегка сорванный, трясущийся. Не знаю, над кем он плакал, может быть, над своей жизнью... Без понятия.
Встреча должна была состояться через час в разговорном зале. Если он приедет, его встретит охрана на входе, обыщет, а затем пропустит, проводив внутрь. Охрана будет стоять рядом со всех сторон, находясь в наушниках, которые перекрывают диалоги. Я надеюсь на его более‑менее адекватное поведение, хотя и сомневаюсь в нём. Он явно будет агрессивен, но перед императором должен быть поадекватнее.
Прошло чуть больше часа, и Жан сидел перед моим лицом. Холоднокровный и спокойный мужчина, он был одет в бордовую рубашку и чёрные брюки. У него были слегка красные глаза, покусанные губы и растрёпанные волосы. Я видел в нём холод, но знал, что данный его образ — лишь поверхность. В глубине он — ярое пламя, пожар гнева, что невозможно остановить.
— Итак, господин Жан Винчесто, я хотел поговорить с вами на важную тему...
— Я слушаю вас.
— Совсем недавно я узнал, что вы нанесли удар моему второму советнику, а также преследовали третью советницу, чтобы получить от неё разговор. Я даже не буду спрашивать ваши отговорки на эту тему — у меня есть полные доказательства этого. Но я хочу вас предупредить: какие бы у вас ни были «секретики» о третьей советнице, у нас ваших «секретиков» куда больше. Так что я попрошу не приближаться к моим советникам и перестать приставать к ним без их собственно выраженного желания. Если вы будете пренебрегать моими словами, я обращусь к необходимым людям, и я вам обещаю... — Я немного замолк и отдалил взгляд от него. — Любые люди будут на моей стороне.
Жану было нечего сказать. Он выражал эмоцию безмятежности, неуверенности. Я толком не мог разобрать его чувств.
— Это всё, о чём вы хотели поговорить?
— Да. — Я задумался. — Ах да, прошу вас, прекратите надеяться на расспросы к господину Клауду о моей невесте, госпоже Ризе. Он не даст вам новой информации.
— Я понял вас, я постараюсь следовать вашим просьбам. Я могу идти?
— Да, конечно, вас проводят. — Я протянул ему руку для рукопожатия, но он невероятно сильно сжал её.
Мужчина вместе с охраной покинул кабинет. Я остался один сидеть и смотреть в потолок. Эх, до чего жизнь быстро летит, знаете. Я надеюсь, моё будущее будет лучше, чем время сейчас: что оно будет вместе с Ризой, вместе с Клаудом, приходящим в гости, что мудрый Эдвин будет недалеко от меня. Я бы хотел, чтобы отмена закона изменила мою жизнь, но она изменит жизни каждого, не так ли?
***
Спустя несколько месяцев.
Стоял мороз и куча народу. Этот день должен был быть волнительным и долгожданным: сегодня Тугел официально отменяет закон. Вот как интересно: для самого себя Тугел принял это решение ещё пару месяцев назад, а весь народ и люд узнают об этом только сейчас. Если бы я была не возле власти, то, возможно, узнала бы об этом так поздно. Так и бывает: до обычных людей доходит всё самым последним.
Тугел перед выступлением говорил, что слегка переживает. Я успокаивала его, говорила, что это верное решение и мы справимся. Надеюсь, он верит мне.
Клауд стоял рядышком и поддерживал меня, подбадривал. Я же знала, что ему так же страшно и боязно. Из нас двоих больше боялся он, но поддерживал он меня. Так и бывает: может, человек и кажется уверенным, что он может помочь и поддержать, но по факту сам боится больше тебя.
Император вышел на достаточно большую сцену. Народу было много, все люди были заворожены новыми неожиданными новостями. Тугел начал свою речь:
— Вас приветствует император Тугел для объявления невероятно важного решения для нашей империи. — Его голос слегка дрожал, почти незаметно. Людям, не любящим его, не знающим его, даже и не заметили бы этого, но я видела эту тревогу, смотрела на него и улыбалась, направляла. Клауд стоял со мной и, кажется, совсем не мог поверить, что это происходит — его мечта сбылась.
— С этого дня закон о запрете любви из основного свода законов империи, статьи 505, отменяется и полностью убирается из законодательства. С этого дня граждане нашей империи могут свободно проявлять любовь в романтическом и дружелюбном контексте, любовь к родственникам и окружающим людям. Это больше не является противозаконным, а является полностью разрешённым.
Тугел поблагодарил за внимание и ушёл со сцены. Конечно, будут бунты о том, правильное ли это решение, что власти не могут постоянно менять такой важный закон. Но Тугел, как он говорил, старался отгонять эти мысли: для него самого это был правильный выбор. Он мог любить, люди могли любить друг друга — и это наш смысл жизни: любить и быть любимым.
Для каждого из нас настанет момент, когда солнце засияет ярче обычного. Для людей на планете «Геопсис» это был именно этот момент. Риза вновь сможет быть любима, как и Тугел — ею; Клауд наконец‑то будет свободен от оков тревоги и страха; Жан наконец задумается о ком‑то другом — о нет, даже не о других женщинах, а о себе; Эдвин вновь сможет любить того, кого и так любил, просто отрицал это; Гримм будет любим своей женой — и все будут любимы. Главное — помните, что быть любимым и любить — то, к чему мы призваны.