Глава 9. Урок литературы
Глава девятая
Урок литературы
Я залилась такой безбожной краской, что рак на горе присвистнул от зависти.
— Ирина Анатольевна, здравствуйте. А «медики» сейчас у вас?
В их классе творилась самая настоящая чехарда с учителями. Сначала для них пригласили какого-то профессора, чтобы он учил их биологии. Потом появился новый учитель алгебры, который переоценил свои силы и под конец учебного года закатил директору истерику, что количество учеников сводит его с ума. Ему пошли навстречу: разделили класс на две группы — как выразился директор, «в качестве эксперимента» — одну половину оставили ему, другую отдали Ирине Анатольевне. И теперь я, сгорая от стыда, стою перед своей учительницей перед расписанием и выпытываю у неё, в какой группе учится Смирнов.
Ирина Анатольевна улыбнулась.
— У меня, — протянула она.
— А Никита Смирнов в вашей группе или в другой?
— В моей, — её улыбка стала шире. — Поднимайся, он, наверное, уже там.
Я помчалась к лестнице, сжимая в руках стопку рекомендаций, которые для Смирнова каллиграфическим почерком написала «шмель»: ему, как активисту и медалисту, в скором времени предстоит читать речь на последнем звонке.
Поднимаясь по ступенькам, я проигрывала в голове план предстоящего разговора: улыбнусь, передам бумаги, что-нибудь спрошу — пусть расскажет мне о кроликах и об их будущем потомстве, или пожалуется, какая трудная задачка попалась на контрольной, или, что он единственный из всего класса, кто решил пример, что угодно, лишь бы не замолкал. Я осознала, как незаметно пролетело время: вроде только вчера он перешёл в нашу школу, а уже на следующей неделе мы выпускаемся, и я больше никогда его не увижу. Или увижу, как сказала Светка, лет через пятнадцать красивого и женатого.
Однако моя решимость провести с ним в классе всю перемену испарилась сразу, как я вошла в кабинет.
— А вот эту, вот эту ты слышала? — спросил он у Лены, сидевшей рядом с ним на парте, и заиграл на гитаре.
Я не угадала песню, зато вспомнила, как он осенью притащил гитару на собрание и в грубой форме отказался играть, когда я его об этом попросила: в тот момент он злился так же, как, когда я месяцем ранее снимала с его пиджака белые волоски. «Это кот!» — он дёрнул тогда плечом, словно я была чумной.
Мы с Леной смотрели друг на друга, не отрывая взгляда. Никита, заметив, что её внимание не сконцентрировано на нём, повернул голову и перестал играть.
Я посмотрела на него.
— Шмелёва, — я кинула рекомендации на край стола, часть листов упала на пол, — просила тебе передать.
Из кабинета я вышла как ни в чём не бывало, но ускорила шаг в коридоре и побежала, когда от женского туалета меня разделяли пару шагов.
Влетев туда, я закрыла за собой дверь и прижалась затылком к холодной стене. Три года я ждала и верила, что он признается, а вместо признания получила подтверждение своей догадки о том, что он влюблён в Лену.
«Глаза твои —
чистый обсидиан,
дороже мне всех камней».
Я отрыла в домашней библиотеке книгу о поэзии и наткнулась в ней на смешное название японской стихотворной формы — хайку, и настолько она меня впечатлила, что я попробовала в ней что-нибудь написать, но напутала со слогами и настоящее хайку у меня не вышло. Учительницу литературы мои потуги на поприще поэзии не удовлетворили, Смирнова, впрочем, тоже.
— Ерунда какая-то, — пробурчал он, когда я показала ему своё хайку, и уткнулся носом в тетрадку — обсидиан чёрный, а чёрных глаз не бывает. Бывают тёмно-карие.
— Я имела в виду тёмно-карие.
— А зачем тогда написала про чёрные?
Я уставилась на него в надежде поймать взгляд его тёмно-карий глаз, но он не повернулся, и смысла моего несостоявшегося хайку тоже не понял.
*
— Как понять, что это любовь? — я стоял в дверях кухни и наблюдал за отцом, разбирающим какую-то железяку. — Вот ты как понял, что любишь маму?
Отец, не поднимая на меня глаз, улыбнулся.
— Любовь это понятие, неподдающееся никакой логике. Её нельзя понять, её можно только почувствовать. А почему ты спрашиваешь? Влюбился?
Я прислонился к косяку.
— Я не знаю. Я запутался. В голове так много мыслей, что она превращается в огромную кастрюлю, — я уставился в потолок. — Умом я понимаю, что любви не существует, что то, что мы называем любовью, — всего лишь химия, разброс гормонов, но как эти гормоны контролировать, если я не хочу любить, потому что страдаю от своей любви, не хочу любить, но вынужден?
Отец отложил отвёртку и навалился грудью на стол.
— Дополнительные занятия по биологии не пошли тебе на пользу. Ты смотришь на мир через биологические, медицинские, если угодно, термины, но жизнь гораздо проще в одних аспектах и сложнее в других. Всё совсем не так, как описывают в учебниках, поверь. Мы поговорим с тобой, когда я закончу, — он открутил шуруп, — а пока займи свою «кастрюлю» чем-то кроме подготовки к экзаменам, стихи почитай, что ли. А то так и сойти с ума недолго.
В комнате я схватил с полки первую попавшуюся книгу и завалился на кровать. «Лирическое отступление» под авторством Асеева сулило много строк, как я думал, о «чудных мгновеньях, явлениях её», но, прочитав первые семь стихотворений, разочаровался: не в поэте — в самой сути поэзии, которая, согласно вещаниям учителей литературы, поднимает из наших глубин разнообразные чувства — от любви до ненависти, от удовольствия до боли — находит отклик в любой, даже чёрствой душе, но я оставался равнодушным и, позёвывая, уже собирался закрыть книгу, однако, зачем-то пробежался по первому четверостишью восьмого текста:
«Нет, ты мне совсем не дорогая;
Милые такими не бывают...
Сердце от тоски оберегая,
Зубы сжав, их молча забывают». [1]
Я захлопнул поэму и прислушался к собственному сердцебиению: отклик, обещанный учителями, найден.
В тот момент я не догадывался, что через неделю выучу это стихотворение наизусть и пронесу его строчки через всю жизнь.
[1] — цитата из стихотворения Асеева