Глава 05.
Парень вел машину аккуратно и медленно, словно давал мне время прийти в себя. Мы ездили по окрестностям, периодически выезжая на магистраль. В машине стояла тишина.
Но ее нельзя было назвать гробовой, скорее даже приятной, успокаивающей. В ней было что-то мягко обволакивающие, обнимающее и поддерживающие тебя. Было спокойно.
Через какое-то время я окончательно успокоилась и пришла в себя. Резко выпрямилась и стала поправлять размазавшуюся тушь по всему лицу. Пыталась оттереть черные разводы влажной салфеткой, но лишь натерла кожу. Разочарованно вздыхаю.
- Все еще не так плохо, - неожиданно говорит парень, — вот если бы ты размазала красную матовую помаду по лицу, то ситуация была бы куда забавнее.
Хмыкнул он.
Я удивленно приподняла брови и впервые посмотрела прямо на него.
У него были белые, почти что пепельного оттенка волосы и голубые, вечно что-то изучающие и анализирующие, глаза. Профиль прямой, подбородок широкий и волевой. Руки с силой держали руль моей машины, при этом выглядел он расслабленным и до невероятности уверенным в себе.
Он перехватил мой взгляд.
- Меня, кстати, Хэйвуд зовут, - представился юноша.
- Хэйвуд, - повторила я, в попытке запомнить его имя, - никогда прежде не слышала это имя.
И лишь когда он пожал плечами в ответ на мои слова, осознала, что произнесла мысли в слух.
Молчание опять стало затягиваться, и я поспешно пробормотала:
- А меня зовут Виктория, приятно с тобой познакомиться.
Хэйвуд улыбнулся уголком губ, наклонил голову и так сосредоточенно посмотрел прямо перед собой, что я сразу поняла – он о чем-то глубоко задумался или же пытался что-то вспомнить.
Мне стало грустно, потому что я поняла, о чем именно он думает и вздохнув, стала рассказывать, о том, что да, я не Анастасия, а ее сестра близнец. И что разрыдалась при нем из-за того, что он перепутал нас, а я еще не оправилась после ее смерти.
На слове «смерть» он резко вздрогнул и посмотрел в мою сторону.
И я неожиданно поняла, что он не знал, что Анастасии больше нет.
- Ты...ты не знал, что она больше не с нами? – отчего-то мой голос стал сиплым и еле слышным.
Хэйвуд покачал головой.
- Нет, я ничего не знал, прости меня. Мне очень жаль, что я так оплошал, - он обреченно вздохнул, - я болел, долго отсутствовал в школе и был не в состоянии...услышать последние вести.
- Все в порядке, - слова слетели с губ, прежде чем я осознала, что произношу их. Теперь эта фраза стала моим самым любимым формальным обманом.
Каждый раз, когда произношу эту фразу – либо вру себе, либо окружающим. Разница в том, что, когда говорю себе, то действительно пытаюсь убедить себя в этом, а когда окружающим – берегу их рассудок от моего реального эмоционального состояния. К тому же они не всерьез спрашивают, как у меня дела, чисто формально, ожидают услышать как раз эту фразу, чтобы успокоить свою душу, ведь они спросили, значит исполнили свой долг.
- Нет, не в порядке. Боюсь представить, что ты сейчас испытываешь от потери любимого человека, - он немного помолчал. – А еще и я тут со своим незнанием.
Я не нашлась, что на это ответить, поэтому решила сменить тему на более насущную.
- А куда мы, кстати едем?
- Скажи мне, где ты живешь, и я тебя отвезу, - сказал Хэйвуд. – А пока мы катались неподалеку от школы.
Немного подумав, я ответила:
- Думаю, лучше будет, если мы поедем к твоему дому. Ты пойдешь домой, а я по навигатору доберусь до своего, - он странно посмотрел на меня, будто изучал и пытался понять, как ему поступить. – Я уже в нормальном состоянии и могу сама о себе позаботиться.
Недолгое молчание, в течение которого он все еще пытался решить, продлилось недолго.
- Ладно, - было все, что он произнес, прежде чем круто развернулся и поехал в противоположную сторону от дороги, по которой мы ехали до этого.
По дороге к его дому между нами завязался небольшой разговор, и я узнала, что он не так давно перевелся в нашу школу. Они с родителями переехали из другого города из-за проблем со средствами, у отца возникли какие-то недопонимания на работе, но сейчас вроде все вновь стало стабильным. У него есть младшая непоседливая сестра, которой я, по его словам, обязательно понравлюсь, если она меня увидит.
А еще у него ослепительная и заразительная улыбка. Однако что-то в нем меня продолжало отталкивать все то время, что мы были в одной машине.
Возможно дело был в его мертвенно-бледном оттенке кожи. Или же дело было в чем-то другом – я не знала. Просто чувствовала себя рядом с ним в дискомфорте.
Наконец мы остановились напротив большого высокого дома.
— Вот мы и приехали, - он отстегнул ремень безопасности. – не хочешь зайти?
Я сделала вид, что задумалась, прежде чем ответила:
- Нет, спасибо, у меня еще были дела, которые и так отложились из-за моей незапланированной истерики.
- Незапланированная истерика, - повторил он и хмыкнул. – Тогда до скорого.
И стал выбираться из машины.
- До скорого, - попрощалась я в ответ.
Домой я приехала через минут двадцать. Голодная и изнурённая я сразу поспешила переодеться и потом пришла на кухню в поисках еды.
Родителей еще дома не было, поэтому в доме стояла тишина, прерываемая лишь моим дыханием и периодическим стуком ложки о тарелку.
Пока я ела хлопья с молоком – обдумывала ситуацию, произошедшую на автостоянке в школе. Неожиданно поняла, что так и не спросила Хэйвуда о том, как тесно он общался с Анастасией, когда познакомился и что вообще о ней знал.
Хмурюсь.
Если он недавно сюда переехал, то откуда вообще знал мою сестру?
Анастасия ведь уже три года как училась в своей академии и домой приезжала не так часто, как хотелось бы.
Возникло желание хорошенько ударить себя по лбу.
Почему эта мысль не пришла мне в голову в момент, когда мы с ним разговаривали?
Откуда Хэйвуд знал Анастасию?
Следующий день прошел как в тумане. Мысленно я постоянно возвращалась к разговору, который услышала в дамской комнате.
Мне не давало покоя то, что знакомые Анастасии гадали над причиной ее смерти и распространяли слухи. К тому же я не знала верить ли услышанному касательно Райана.
Он ведь не мог так поступить? Или я просто так привыкла его идеализировать, что на самом деле не заметила его истинную сущность?
Я уже не знала что и думать, когда наконец решила, что нужно заняться хоть каким-то делом.
Решила почитать что-нибудь полезное и взяла с полки пыльную книгу, открыла на том месте, где была вложена закладка и стала погружаться в иной мир.
Но ничего не выходило, я постоянно на что-то отвлекалась, дергалась и теряла нить повествования.
Обреченно вздыхаю, признавая поражения и закрываю несчастную бумажную Вселенную.
Оглядываюсь вокруг себя и неожиданно понимаю, что мне необходимо убраться в своей комнате.
Желание навести чистоту стало походить на раздражающий зуд, настолько мне хотелось вынести половину вещей подальше из помещения и рьяно оттереть от пыли каждую полочку.
Пока убиралась и расчищала пространство, разглядывала все вокруг себя словно со стороны.
Вещи казались смутно знакомыми и вроде родными, памятными сердцу, но в то же время такими забытыми и совсем одинокими, от того, что перестали быть частью меня.
Я перелистывала каждую страничку исписанных тетрадей, гладила листы в надежде опознать свой почерк. И вроде бы улавливала знакомые закорючки и завитки, но в то же время тупо пялилась на слова, немигающим отстраненным взглядом.
Как много воды утекло с тех пор, как я в последний раз решалась записать свои мысли на бумагу. Так много всего изменилось.
Последняя запись в блокноте была сделана два года назад.
Почерк еще совсем прыгающий, уверена, писала еще и неудобной ручкой, ведь, как обычно, торопилась записать пришедшую мысль на ум.
17 июня 2018 года я написала:
«А действительно ли за язвительными выражениями кроется ранимая душа? Мы привыкли романтизировать злодеев, которые только и делают, что вредят окружающему миру. Но мы их не виним! Мы их понимаем, сочувствуем им. Знаете почему? Потому что каждый в глубине души чувствует, что мог бы поступить также, если бы ему позволила это совесть. А если ты сам можешь совершить подобное, то не имеешь права осудить другого. К тому же все хотят быть понятыми: и злодеи, и обычные люди. Это совершенно естественно. Однако я говорила совсем не о том. Я писала о том, что иногда за грубостью другого человека скрывается только грубость и ничего больше. Просто человек сам по себе такой – не печется о чужих чувствах. Или еще хуже – попросту не понимает, что своим поведением или словами ранит других».
Грустно улыбаясь, глядя на то, какие были у меня сбивчивые мысли.
Будто их собрали в единый кокон-клубок и стали из него одновременно тянуть по несколько нитей, переплетая их между собой.
Вздыхаю, понимая, что сейчас все также. Хоть что-то не изменилось.
При всплывшем в голове слове «стабильность» горько усмехаюсь.
Да уж, стабильнее не бывает.
Где-то через час после начала уборки я начала чувствовать, что устаю, и что меня клонит в сон. Поэтому я расчистила себе путь до кровати, отодвинула все коробки, в которые складывала теперь уже ненужные вещи, в сторону и решила, что на сегодня достаточно.
Избавляться от прошлой материальной жизни продолжу завтра. Лишь бы не вынести все вещи из комнаты, как мне того хотелось, иначе слишком долго придется объяснять родителям, что сейчас в моей жизни начинается новый период, в котором я не хочу отвлекаться на то, что сейчас для меня не имеет значения.
Я чувствовала, что меняюсь и становлюсь другой и была уверена, что близким это не понравится. Но процесс изменений начался сразу, когда я осознала, что это единственное, что дает мне силы оставаться на плаву и не утратить надежду докопаться до правды и узнать, что же все-таки повлияло на эмоциональное состояние моей сестры.
Прежняя Виктория где-то свернулась в уголке, накрылась пледом, и пыталась склеить разбитое сердце водостойким клеем. Но все мы знаем, что это долгий и изнурительный процесс. Так что бедняжка еще долго пробудет там, а пока вторая часть меня возьмет все в свои руки и перестанет быть такой ранимой и беспомощной.