***
...Алесь сидел в кресле, закутанный в одеяло и три пледа. Лицо у него было красное, глаза блестели.
Напротив, у тонконогого столика, сидел старый Вежа.
Дед думал. Он не смотрел ни на внука, ни на Халимона Кирдуна, что стоял у стенки. Халимон, тоже переодетый в сухое, был красный, словно из бани, — выпил три рюмки водки. Спасался домашним методом.
Воспитанник и дядька сегодня чуть не утонули. Ехали из Вильни как будто навстречу весне — разводьями, весенним льдом. А во всех оврагах уже кипела вода не вода, а снеговая каша, набухшая, предательская.
Овраги ревели так, что даже издали страшно было слышать их рев. Первый овраг проехали. И второй проехали. А третьим чуть не сплыли в Днепр. Чуть не засосала их прозрачная ледяная вода, что струйками просачивалась сквозь снеговую солодуху, ревела, крутила, перемешивала сама себя, тянула все на трехсаженную глубину.
С трудом вытащили их дреговичанские крестьяне...
— Та-ак, — сухо сказал дед. — Заплатил ты, стало быть, первую дань своему сумасшествию. Окончили, их высочество, курс наук.
— Я уже рассказывал вам, дедуня.
— Хвалю. Достойно. И по-рыцарски. Однако мне не легче. Родителям тоже. Да еще в овраги полез. Со страха? Чтоб быстрее навстречу опасности?
— Нет.
— Что же делать?
— Ничего, — сказал Алесь. — Я не понимаю, зачем вы напали. Никто, кроме меня, не потерпел. Ну хорошо, ну, я неделю считал, что исключили. А затем просто, «учитывая опасность», не дали мне возможности возвратиться к друзьям, заставили сидеть под домашним надзором. Разрешением попечителя заставили сдать экзамены и вытолкали из Вильни. Дали же окончить.
— Не они дали, — сказал дед, — имя твое дало.
— Не имя, — возразил Алесь. — Боязнь. Боялись комиссии. Боялись, что Лизогубовы слова всплывут.
На губах Вежи появилась ироническая улыбка.
— Ну и что? Ну вытолкнули б Лизогуба в Пензу, а тебя в Арзамас. Его — за ненависть к русским, тебя — за ненависть к империи, к рабству. Лучше б это было?
Глаза внука лихорадочно блестели.
— А вы хотели бы, чтоб меня семеро били за то, что я — это я, а я бы не отбивался, а дал бы себя бить?
Вежа смотрел на Кирдуна.
Мрачный, добрый Кирдун стоял у стены и краснел все больше. То ли от водки, то ли от стыда.
И вдруг Кирдун, а по кличке «Халява», вместо того чтобы оправдываться, объяснять, — словом, делать все то, что было освящено традицией, — зарычал во весь голос, перешел в наступление:
— В гимназию анахфемскую отдали! А там всемером панича бить хотели... Слава богу, не дали добрые люди...
Дед собирался было прикрикнуть, но остановить Халимона было невозможно.
— Карахтеристику поганую дали... — ревел Кирдун. — Из-за чего? Из-за смердючки той. Гляди-ка, будущий злодей, царский преступник нашелся. Неведомо еще, кто из них злодей, панич или царь.
— Иди, Кирдун, — неожиданно мягко сказал Вежа. — Иди выпей еще. За любовь будешь иметь от меня.
Кирдун, всхлипнув, двинулся к двери.
Алесь смотрел, как Вежа невидящими глазами уставился на черный, мокрый парк, на голые деревья, на лапинки снега и на синий, вздувшийся Днепр.
Тревожно кричали в ветвях грачи.
И вдруг дед грубо выругался. Впервые за все время, как его знал Алесь:
— Мать их так... мать их этак и разэтак... Не пустят в университет — в Оксфорд отвезу. Загорский, видите ли, потенциальный царский преступник... Плевал я на них...