1/8
Уже при входе в школу я столкнулся с Дубовицкой и окончательно убедился, что в субботу вечером наблюдал из окна именно за ней. Мы обменялись взглядами и не проронив ни слова зашли в здание. Так же беззвучно поднялись по лестнице на второй этаж и дошли до кабинета. Мы как обычно сели на свои места, и на Машу почти никто не обратил внимание. Только несколько одноклассниц скривив рот процедили:
– Вместе с брекетами решила и очки заодно снять? Тебе идет.
Одна Арина улыбнулась ей как обычно, и я поймал себя на мысли, что, наверное, зря считал, что она использует ее как стремную подружку. Теперь эти двое выглядели даже гармонично: голубоглазая блондинка и зеленоглазая брюнетка, обе высокие, миловидные, с длинными волосами. Как странно…всего лишь очки, а я уже поставил эту дуру на один уровень с красоткой школы?
Я весь день старался не замечать парней, украдкой поглядывающих на нее в коридорах школы, и раздражался каждый раз, когда осознавал, что сам преследую ее взглядом.
На последнем уроке я предложил Кириллу снова поиздеваться над Машей, и нам выдался на удивление удачный случай для этого. Наш историк, довольно нерасторопный мужчина с густыми седыми усами, вызвал ее к доске перед самым звонком, и пока Дубовицкая отвечала что-то про внешнюю политику 90-х, мы с Кириллом собрали все ее вещи со стола и "спрятали"… в мусорное ведро. Через несколько минут учитель и Маша спустились к выходу и подошли к нам.
– Куда вы снова дели вещи Маши? – сурово спросил историк.
– Да ничего мы не трогали! – почти правдоподобно протянул Кирилл.
– Мне надоело с вами играться, говорите куда дели вещи!
– Да отстаньте от нас уже, сказали же, что не брали. – равнодушно ответил я, изучая лицо этой дуры.
Я так надеялся, что сегодня наконец увижу ее слезы, и мое странное наваждение пройдет! С каким выражением она обнаружит свои тетради в мусоре? На уголках моих губ невольно появилась ухмылка, а Кирилл уже еле сдерживался от смеха при виде надутой и обиженной Маши.
Мы недолго припирались с преподавателем и, разумеется, так ничего и не рассказали. Отвязавшись от назойливого историка, мы с Кириллом попрощались и разошлись: он домой, а я зачем-то ждать появление разбитой и угрюмой Дубовицкой у школьной арки, обрамляющей вход во двор здания.
Ожидание не оказалось долгим. Маша медленно завернула в проход, прижимая к груди тетради. Заметив меня, она подняла голову и посмотрела прямо в глаза, будто спрашивая "За что? Почему я?". Крупные слезы по одной скатывались с круглых щек, обжигая ее бархатные губы, а заплаканные глаза казались такими чистыми, блестящими, будто драгоценные камни переливались на солнце. Я думал, что успокоюсь и даже обрадуюсь, когда увижу расстроенную Дубовицкую, но… вместо удовлетворения я ощутил, как внутри меня что-то очень медленно сжимается.
Мы молча стояли и смотрели друг на друга. Маша с ненавистью и непонимаением, а я как заворожённый прекрасным цветком дурак. Любой нормальный человек ставит цветок в воду, если обрезал стебель, а я сорвал его и по одному обрываю лепестки… После слез Дубовицкой разбитым оказался я, при чем на еще очень долгое время.