Valdes

Я долго вглядывался в лицо черноглазой Изабо, размышляя о том, что она, конечно же, как и все остальные, продержится недолго. Моя потенциальная нянька криво оскалилась и отвернулась к стоящему рядом с ней отцу.

 — На что ему, такому лбу, нянька? — меня слегка дернуло от её звонкого голоса. Такие голоса не забываются, они врезаются в память, как кометы врезаются в верхние слои атмосферы Земли.

— Думала, мне придётся сидеть с милейшим малышом, а он уже и паспорт получил.

 «Лбом» я себя не считал. Мне тогда было пятнадцать лет, и я почти справлялся с задачей смотреть кому-то в глаза дольше десяти секунд. Сама Изабо была старше меня на два года. Как я узнал из рассказа родителей, она училась в обычной общеобразовательной школе и, видимо, решила подзаработать на каникулах. Подзаработать на мне. 

Я продолжал сверлить Изабо взглядом. Я был единственным сидящим в комнате, отчего мне приходилось сильно задирать голову, чтобы хоть на мгновение скользнуть взглядом по новой знакомой. Отец неловко охнул и посмотрел на мать, словно ища у неё поддержки. Только в тот момент я заметил, как непонятно-интересно она смотрит на меня. 

Будто видит впервые.

 — У Тимы аутизм, — быстро и бесцветно произнесла мама, а затем, словно испугавшись сказанного, прикрыла рот рукой.

 Повисшую тишину в комнате можно было есть ложками. Родители не любили говорить о моем диагнозе. То ли, чтобы не бередить собственные раны, то ли стараясь не обидеть меня. Впрочем, это было бесполезно. Обижаться я, как и грустить, не умел. Изабо тряхнула смоляным каре и, опешив, произнесла: 

— Тогда почему вы наняли меня, а не профессиональную сиделку? У меня же нет никакого образования! 

С этим я был согласен, хоть и понимал, чего родители пытаются этим добиться. Их попытки можно было бы назвать смехотворными, если бы я хоть раз смог бы рассмеяться.

 Часы в комнате раздражающе тикали. Я никогда не любил эти часы. Большие и старинные, родители урвали их на барахолке, когда еще были молодыми. Когда еще не развелись. Я вновь посмотрел на девушку. На её тонкой шее я разглядел крохотного кита.

 Тату было едва заметным, но столь интересным для меня. Несмотря на легкий испуг, Изабо все равно стояла, высоко подняв голову. Она еще раз окинула меня взглядом. Видимо, её сильно озадачило то, что за время нашей беседы я не произнес ни слова. Я же не мог отвести глаз от блеска её кожаной куртки. 

— Тимофей совершенно дееспособен, — вставил отец, грозно сведя брови, — однако, социализация у него хромает. Мы считаем, что ему необходимо общение со сверстниками.

 Я не чувствовал в себе никакой нужды в общении (иначе учился бы я тогда на дому?), но противиться не хотел. Да и не мог. Мычать и беспомощно махать руками не хотелось.

 Помню, когда родители впервые начали ругаться, я стал очень болезненно переживать это обстоятельство, отчего у меня мало-помалу исчезла возможность разговаривать... А не мог я говорить не потому, что не мог слова произносить, а потому, что все, что было связано с моей собственной речью, у меня вызывало большую боязнь, которую не мог я ни понять, ни преодолеть. Изабо вновь повернулась к отцу. 

Я постарался мыслить рационально, пытаясь предугадать, что же она предпримет. Я довольно плохо улавливал эмоции, как свои, так и чужие, так что у меня мало что получалось. 

— И что я должна буду делать? — казалось, что девчонка до сих пор не верила в происходящее. Отец с матерью переглянусь. Они выглядели вполне мирно, как мне тогда показалось.

 — Общаться, — медленно, словно разговаривая с маленьким ребенком, произнесла мама, — разговаривать. Гулять. По три-четыре часа в день.

 Изабо фыркнула и слегка размазала ярко-алую помаду по губам. 

— Как с собачкой что ли?

 Я не знал, разговаривает ли Изабо с собаками. Родители нахмурились еще сильнее.

 — Хорошо-хорошо, согласна, — благосклонно пробормотала девушка и наклонилась ко мне, — могу приступать? 

Родители кивнули, а Изабо ловко схватила меня за руку и поволокла на улицу. Стояла июньская солнечная погода, но почему-то все равно было прохладно. Перед выходом я успел схватить ветровку и даже кое-как напялил её на себя. 

— «Меня зовут Тимофей, — прочитала Изабо ярлычок на куртке, — у меня аутизм. Пожалуйста, если увидите меня одного, позвоните по номеру...» — дальше там были напечатаны номера моих родителей, — да уж, действительно. Тяжело тебе живется, да? 

Я не чувствовал себя несчастным. У меня был новый компьютер с играми про космос и собака. Мне хватало. Изабо оторвала ярлычок с моей куртки и кинула в ближайшую урну. Я вдруг ощутил каплю свободы в этом её действии. 

— А ты, я смотрю, прямо болтун, — заключила Из, хмурясь, — чем бы с тобой заняться?

 Я надеялся, что вскоре ей надоем, и она отведет меня домой. Но девочка оказалась крайне упорной. 

— Знаешь, есть такая вещь... кино-терапия, может, знаешь? Это когда смотришь кино сутками, и тебе становится лучше. Обычно мне такое помогает снять напряжение. Ты не против? 

Кино я бы предпочел смотреть дома, но Изабо в то время уже покупала билеты в Интернете на какой-то боевик. 

— Слушай, а тебе плохо не будет? Там все гремит, взрывается... 

Я подумал о том, что плохо мне будет лишь от того, что человек в соседнем кресле будет слишком громко жевать попкорн. 

— Впрочем, не попробуем, не узнаем, — решила она, и мы пошли в ближайший кинотеатр.

 Я помнил, когда был маленьким, мама с отцом часто ходили в кино и радовались каждому новому фильму. Наверное, я тоже был должен радоваться. Когда мы вошли в кинотеатр, я тут же натянул маску на лицо. Шум окружил меня, сдавливая и не давая дышать. Все мое тело пронизала дрожь ужаса.

Девушка весело болтала и размахивала руками, и я надеялся, что она не заметит, как у меня трясутся руки. Если бы кто-то посторонний сейчас заметил, он решил бы, что я болен. Изабо прошла в первый зал и усадила меня на заднее сидение. Через пару минут свет в кинозале погас, а на экране показался неопрятный молодой человек с топором. Он кричал, размахивал им, а я, словно зачарованный, продолжал смотреть на Изабо. В свете экрана её белая кожа выглядела еще бледнее, а глаза приобретали чудную искорку. Мне очень понравилось. 

— Мм? — заметила она мой внимательный взгляд на тату, — нравится? 

Ещё бы. Китёнок был ну очень симпатичным. А еще Изабо дико шли 3-D очки.

 — Это моя память, — она лихо забросила ноги на переднее кресло, словно лидер мафии, — о полуострове Вальдес. Я там, конечно, никогда не была, но этот малыш, - она ткнула пальцем в китёнка, - символизирует мою мечту. А там, знаешь? Там киты, красавчики, amigos. И деревня Пуэрто-Пирамидас, окруженная далекой пустыней. И море, море, море... 

Она продолжала шептать мне в ухо про китов, а я слышал лишь легкое дуновение морского бриза и плеск воды. 

Когда мы вышли из кинотеатра Изабо сразу же возмутилась: 

— И ни капельки нестрашно было! И вообще, они взяли не того актера на главную роль, — она говорила и говорила, а я хотел подписаться под каждым её словом. 

Я решил, что отныне я не люблю космос и игры. Теперь я — повелитель моря и китов, морской пехотинец. 

Когда шел домой, мои щеки жаром горели и пылали. Виноват в этом был, конечно, ветер.

 И вовсе не Изабо.