В СЕРДЦЕ ТУМАНА (18+)

Я захожу в дом и закрываю за собой дверь.

Первый этаж гудит. Гости — опьяневшие и уже хорошо веселые — виднеются в разных комнатах. В гостиной кто-то включил музыку, слышен смех, звон бокалов. Кто-то танцует посреди коридора, не обращая внимания на прислугу. Девичник в самом разгаре.

Я иду по коридору, стараясь держаться теней. Никто не обращает на меня внимания — я просто часть обстановки, просто служанка в темном платье. Поднимаюсь на второй этаж. Здесь — тишина. Господин Антонио сегодня не дома, уехал по делам. А госпожа... госпожа как всегда заперта в своей спальне.

Я прохожу мимо ее двери. Тяжелой, дубовой, закрытой на все замки. Из-под двери не пробивается свет. Тишина. Будто там никого нет.

Но я знаю — она там. Всегда там. Годы в этой комнате, годы взаперти, годы молчания.

Пока первый этаж гуляет, второй — в тихом унынии. Как всегда.

Я дохожу до кладовки в конце коридора. Маленькая, неприметная дверь, которую почти никто не замечает — за ней хранят старые вещи, коробки с елочными игрушками, сломанные стулья в ожидании починки. Место, куда никто не суется без надобности. Идеальное убежище. Я запрыгиваю на старый комод, который стоит у стены. Он массивный, тяжелый, с облупившейся краской и выдвинутыми ящиками, из которых торчат какие-то тряпки. Поверхность его достаточно широка, чтобы устроиться с ногами.

Зажигаю лампу — маленькую, керосиновую, которую кто-то забыл здесь много лет назад. Свет теплый, дрожащий, рисует на стенах причудливые тени. Я сижу тихо, поджав ноги, обхватив колени руками. Успокаиваю свои нервы. 

Смотрю на свои руки. На разбитые костяшки. Кожа содрана, на костяшках запеклась кровь. Больно, если пошевелить пальцами. Но это хорошая боль. Настоящая. Я сделала это. Я ударила. Вспоминаю его лицо — того урода. Хруст челюсти под моим кулаком. Его ошалелые глаза. Губы сами растягиваются в улыбке. Злой. Дикой. Свободной.

Писк мобильного в кармане вырывает меня из оцепенения.

Я смотрю на экран — Сьюзи.

Сообщение короткое: "Гости потихоньку разбегаются. Спускайся, поможешь убрать этот хаос". Я выдыхаю. И слава богу. Спрыгиваю , поправляя одежду, смотрю на себя в маленькое мутное зеркало, висящее на стене. Растрепанные волосы, раскрасневшиеся щеки, дикий блеск в глазах. Смотрю на руки — костяшки всё еще красные, содранные. Ладно, прикрою, если спросят. Скажу, упала. Задуваю лампу. Кладовка погружается во тьму.

Выхожу в коридор. Внизу всё еще слышны голоса, но уже не так громко — вечеринка затихает. Пора. Мне нужно спуститься и помочь Сьюзи прибрать тот хаос, который с собой привезли эти особы.

Гостиная встречает меня разгромом. Бокалы везде — на столах, на подоконниках, на полу. Недопитое шампанское, объедки канапе, салфетки, разбросанные как конфетти. Диван сдвинут, подушки валяются, где-то валяется забытая туфля на каблуке.

Сьюзи уже собирает посуду, качая головой.

— Ну и свинарник, — ворчит она, заметив меня. — Как будто стадо слонов пробежало.

Закончив с уборкой, мы устало брели к домику. Ноги гудели, спина ныла, глаза слипались. Долгожданная кровать звала нас, как сирены моряков — обещанием покоя, тепла, забытья. Поздняя ночь обнимала нас прохладой. Высокие деревья вдоль дорожки тянулись к темному небу, шептались листвой, провожали нас до самого крыльца. Тишина. Покой. Почти счастье. Боковым зрением я заметила движение. Уже не удивляюсь.

Черная машина бесшумно заехала на территорию, погасила фары, остановилась у бокового входа. Дверь открылась, и из нее вышел Майкл. Мой новый знакомый. Тень Кристиана.

— Еще раз добрый вечер, — сказала я, пытаясь быть дружелюбной. Голос звучал устало, но я старалась.— Чего же вы так поздно за работой?

Майкл остановился, посмотрел на нас. На Сьюзи, на меня. В темноте его лица почти не видно — только очертания, только этот спокойный, ровный силуэт.

— Добрый, — ответил он коротко. Помолчал и добавил: — Отвозил мисс Ганн в поместье. Ее охранник запропастился, видимо, дела.

Он говорил ровно, но я почувствовала фальшь. Слишком гладко. Слишком подготовлено. Я посмотрела на него. Он на меня. И по моему лицу он понял, что его неумелая ложь не удалась. Опустил взгляд, не стал продолжать. Сьюзи рядом зевнула, прикрывая рот ладонью. Она ничего не заметила. Усталость брала свое. Я похлопала по карманам пальто. Изобразила на лице легкую панику.

— Сьюзен, — защебетала я, — я забыла в доме телефон, кажется. Возвращайся одна, не жди меня. Господин Майкл проводит меня до дома.

Сьюзи посмотрела на меня, на Майкла, снова на меня. В ее глазах мелькнуло что-то — беспокойство? подозрение? — но она была слишком уставшей, чтобы спорить.

— Осторожнее, — только и сказала она. Кивнула Майклу и побрела дальше к домику.

Я осталась одна.

Мы развернулись в сторону главного дома. Ночной ветер трепал полы моего пальто, бросал в лицо пряди волос. Я шла рядом с Майклом, чувствуя его присутствие каждым нервом — высокий, молчаливый, опасный. Но сейчас от него не исходило угрозы. Только усталость. 

Я подождала, пока мы отойдем подальше от тропинки к домику. Убедилась, что Сьюзи уже скрылась за дверью. Оглянулась — вокруг ни души. Только деревья, только ночь, только мы. Тихо. Чтобы ветер не донес даже отголоски наших слов, я начала расспрашивать.

— Что с ним случилось? — спросила я, глядя прямо перед собой на освещенные окна особняка.

Майкл не ответил сразу. Несколько шагов мы прошли в молчании. Потом он коротко вздохнул.

— С кем именно?

Я усмехнулась.

— С тем уродом, который ко мне приставал. Которого Кристиан... — я запнулась, подбирая слово. — Которого Кристиан утихомирил.

Майкл покосился на меня. В темноте его лица почти не видно, но я почувствовала этот взгляд — изучающий, оценивающий.

— В больнице, — сказал он коротко. — С переломом челюсти и сотрясением. Выживет.

Я кивнула. Хорошо.

— А Кристиан?

Майкл усмехнулся. Коротко, без веселья.

— А что Кристиан? С ним всё в порядке. Он всегда в порядке.

Мы снова замолчали. Я переваривала информацию.

Майкл остановился. Резко. Я тоже замерла, повернулась к нему. Он смотрел на меня. Долго. Пристально.

— Лисси, — сказал он тихо, — вам лучше не лезть в это. Правда. Ваша задача — заниматься домом, не совать нос куда не надо. Женщина должна жить, занимаясь бытом.

Ветер шумел в ветвях, качал верхушки деревьев, бросал в лицо холодные порывы. Я замерла. Второй раз за день. Второй раз за день меня пытаются принизить тем, что я не имею права ни на что. Что я женщина, а значит, должна сидеть тихо. Принимать. Слушаться. Ждать. Сначала тот урод у машин — "ты обычная прачка, чего нос вздернула?". Теперь Майкл — "женщина должна жить, занимаясь бытом". Меня раздражают надменные мужчины. Все до одного.

— Стойте, — сказала я резко.

Майкл замер. Обернулся. 

Я подошла к нему. Встала прямо напротив, задрав голову, чтобы смотреть в глаза. В темноте они блестели — отражали свет от окон.

— Послушайте меня, господин Майкл, — начала я тихо, но в голосе звенела сталь. Холодная, злая, настоящая. — Я понимаю, что тот урод хотел меня изнасиловать. Я понимаю, что Кристиан вмешался. Я понимаю, что господин спас меня.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я не дала. Шагнула ближе. Еще ближе. Между нами — ладонь.

— Но не смейте говорить мне, что я не имею права голоса. — Мой голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Не смейте решать за меня, что моё, а что нет.

Ветер трепал мои волосы, бросал их на лицо, но я не отводила взгляда.

— И уж точно не смейте решать, что женщина должна.

Майкл молчал. Смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах больше не было той снисходительности, с которой он говорил минуту назад. 

— Я не знаю, какие женщины в вашем мире, — продолжила я тише, но не мягче. — Может, они и правда молчат и занимаются бытом. Но я не из вашего мира. Я из того, где женщины дают отпор, когда их трогают без спроса. Где не ждут, пока мужчина решит за них. Где сами выбирают, в какую игру играть.

Я сделала шаг назад. Развернулась и пошла к дому.

— Провожать не надо, — бросила через плечо. — Дорогу знаю.

И ушла в темноту, оставив Майкла стоять одного.

В каждом шаге отдавался стук моего сердца.

Я шла домой яростно и быстро. Ноги сами несли по знакомой тропинке, пальцы сжаты в кулаки, зубы стиснуты. Злость всё еще бурлила в крови, разгоняя адреналин по венам.

Я не включаю свет. Иду в ванную на ощупь, привычным маршрутом. Здесь маленько, тесно, но своё. Закрываю дверь, включаю воду. Холодную. На полную. Мне нужен ледяной душ. Мне нужно смыть всю усталость этого дня. Я раздеваюсь быстро, бросаю одежду прямо на пол. Захожу под ледяные струи и вздрагиваю. Холод обжигает. Перехватывает дыхание. Но это хорошо. Это возвращает в реальность. Я стою под водой, закрыв глаза, и чувствую, как напряжение уходит. Как злость остывает. Как мысли становятся чище.

Выходя из душа, я осознаю — в порыве выплеснуть эмоции не взяла даже сменной одежды. Стою в тесной ванной и смотрю на пустую вешалку. Ни халата, ни пижамы, ни даже старой футболки. Всё осталось в комнате. Вздыхаю. Ладно.

На абсолютно голое тело наматываю полотенце — единственное, чистое, висящее на крючке. Его длины хватает ровно настолько, чтобы закрыть все интимные места. Край затыкаю у груди, проверяю — держится. Вроде надежно. Мокрые волосы тяжелым грузом падают на спину, вода стекает по плечам. Я беру другое полотенце, мягко взбиваю пряди, выцеживая влагу. Движения механические, уставшие. Хочется просто упасть в кровать и забыться.

Бросаю взгляд в маленькое запотевшее зеркало. Раскрасневшееся лицо, мокрые волосы, глаза всё еще горят.

Открываю дверь в коридор. Холодный воздух тут же обнимает влажную кожу. Мурашки бегут по рукам, по ногам, по всему телу. Полотенце — плохая защита от ночной прохлады. Я быстро, стараясь ступать бесшумно, иду к своей комнате.

Коридор длинный. Темный. Я сжимаю край полотенца у груди и ускоряю шаг.

Лунный свет пробивается в конце коридора, рисуя на полу серебристую дорожку. 

Я уже почти дошла до своей комнаты, когда взгляд упал на подоконник. Мой любимый подоконник. Тот самый, на котором я иногда сижу ночами, глядя на сад. Мы с девочками никогда ничего не оставляем на подоконниках — правило Сьюзен, порядок превыше всего. Но на нем стоит какая-то коробочка. Не очень большая. Темная. Неприметная. Я замираю.

Интуитивно, будто кто-то тянет за ниточку, я иду к ней. Ноги сами несут. Подсознание ярко подсказывает: я должна заглянуть туда. Должна понять. Коробочка. Простая, картонная, без надписей. Легким движением поднимаю крышку.

Внутри — маленькая записка на картоне. Пластыри. И еще одна коробка.

Беру записку. Всего два слова.

"Для мышки"

Сердце пропускает удар. Это очередной смешок? Его шутка? Издевка?

Я откладываю пластыри в сторону. Беру вторую коробку. Открываю. В нос бьет мерзкий запах. Тошнотворный. Сладковато-гнилостный. Металлический. Я еле сдерживаюсь, чтобы не вскрикнуть. Внутри лежат три отрубленных пальца. Человеческих. Они лежат на ватном диске, пропитанном чем-то — может, спиртом, может, кровью. Грязные, с обломанными ногтями. Те самые пальцы, что сжимали мое запястье сегодня вечером.

Я узнаю их. Тот урод. Его руки. Его пальцы. Мир плывет перед глазами.

Меня трясет. Крупной дрожью, от которой стучат зубы и подкашиваются ноги. Я захлопываю коробку — резко, будто это может сделать вид, что ничего не было. Будто можно забыть этот запах, этот вид, эти пальцы. Сердце колотится где-то в горле. Я чувствую его удары языком. Это очередной кошмар. Выдуманный мной. Просто сон. Просто игра уставшего мозга. Я давлю на крышку всем телом. Наваливаюсь грудью, прижимаю к подоконнику, будто хочу раздавить, уничтожить, стереть эту коробку из реальности.

Капли с мокрых волос стекают на картон. Темные, круглые пятна расползаются, делают его еще темнее. Еще страшнее.

Я поднимаю глаза. В окно. Туда, где чаща леса скрывала нас с Кристианом в темноте той ночью. Туда, откуда я бежала. Туда, где он стоял и улыбался.

Он там.

Вдали, у самой кромки, темное очертание. Человеческая фигура. Чуть подсвеченная тлением сигареты во рту — маленький оранжевый круг во тьме.

Он смотрит сюда. На меня. На окно. На мою реакцию. Сквозь тьму, сквозь расстояние, сквозь стекло я чувствую это. Он наслаждается. Я вижу, как огонек сигареты ярко вспыхивает — он затягивается. Смакует. Ждет. Он испытывает экстаз. Настоящий, глубокий, темный. Видя мои эмоции, видя, как я дрожу, как сжимаю коробку, как смотрю на него — он получает удовольствие. Ему нравится проверять мои границы. Нравится испытывать меня. Толкать в пропасть и смотреть, полечу я или удержусь на краю.

Я смотрю на него. На эту темную фигуру вдали.

И вдруг понимаю: я не боюсь.

Я в ярости.

Медленно, очень медленно, глядя прямо на него, я поднимаю бумажку. Подношу к губам. И целую записку.

Воздушный поцелуй. В темноту. Ему.

А потом ставлю коробку обратно на подоконник. Разворачиваюсь. И ухожу в свою комнату, не оглядываясь.

Пусть думает. Пусть гадает. Пусть ждет.

Я не сломалась.

Темная спальня встретила меня скучающе. Тяжелое одеяло и пышные подушки приглашали в объятия. Сняв с себя полотенце я просушила им волосы повторно, надела нижнее белье и плюхнулась на кровать. Я лежала с закрытыми глазами, но мозг отказывался отключаться. Перед внутренним взором крутились картинки — темный силуэт у леса, оранжевый огонек сигареты, мой воздушный поцелуй в темноту. Каждый шорох за окном будоражил фантазию. Каждая тень пугала и манила.

Мое разгоряченное тело ворочалось в холодном хлопке простыней.

Я не могла найти покоя. Все клетки тела кричали о разгрузке — о том, чтобы выплеснуть эту бешеную энергию, что кипела внутри после сегодняшнего вечера.

Моя, неожиданно, мстительная натура требовала продолжения этой игры.

Не прятаться. Не замирать. Не ждать.

Играть.

Я села на кровати. Сердце колотилось где-то в горле, но это был не страх. Возбуждение. Азарт. Предвкушение.

Он там? Он всё еще там?

Я тихо, прям как и подобает мышке, подкралась к окну в комнате. Выглянула из-за шторы, стараясь не выдать себя.

Он еще там.

Вдалеке, у самой кромки леса, темная тень. Чуть подсвеченная оранжевым огоньком — его дурацкая сигарета. За те несколько минут, что я лежала, он только докуривал. И я чувствовала его злостную натуру рядом — даже сквозь стекло, сквозь расстояние, сквозь ночь. Улыбка тронула губы. Если игра такая, то я одержу в ней победу.

Я отошла от окна. Посмотрела на себя в зеркало. На мне — черные трусики-шортики и такой же топ. Я любила комфорт, и поэтому всё мое белье было таким — простым, удобным, без лишних кружев. Но сейчас, в полумраке, этот простой черный хлопок смотрелся иначе. Соблазнительно. Дерзко.

Я распахнула шторы.

Комната залилась лунным светом. Я стала как на ладони — перед окном, перед ночью, перед ним. Я села на увесистый подоконник. Морозный холод обжег бедра, пронзил до мурашек. Дерево было ледяным, но я не двигалась. Пусть чувствует. Пусть видит, что я готова терпеть. Одна моя нога согнулась, ступня уперлась в поверхность подоконника. Другая спокойно свисала вниз, покачиваясь в такт дыханию.

Я видела боковым зрением его. Этот огонек от сигареты четко давал понять, кто стоит во тьме. Он не двигался. Смотрел. Ждал.

Медленно, очень медленно, я подняла руку. Откинула влажные пряди с лица — волосы всё еще не высохли после душа, тяжелыми волнами падали на плечи, на спину, на грудь. Пусть видит. Пусть разглядит каждую черточку. Я улыбнулась. Медленно, чувственно, победно. Игра продолжается, чудовище. Посмотрим, кто кого.

Я гладила себя нежно, но уверенно. За столько лет, прожитых со своим телом, я знала его лучше любого другого. Знала, где кожа особенно тонкая — на внутренней стороне запястья, на шее, там, где пульс бьется близко к поверхности. Знала, где прикосновение отзывается дрожью — чуть ниже уха, вдоль позвоночника, на пояснице. Знала, где стоит задержаться, а где — скользнуть дальше, дразня, разжигая, заставляя тело выгибаться навстречу собственным пальцам.

Я откинула голову назад, подставляя шею лунному свету. Волосы тяжелой волной упали на спину, щекоча разгоряченную кожу. Глаза прикрыла — но не полностью. Сквозь ресницы видела его тень там, у леса. Огонек сигареты горел ярко — он не отводил взгляда.

Пусть смотрит. Он видит каждый мой вздох, каждое движение. Огонек сигареты ярко вспыхнул — он затянулся. Сильнее. Глубже.

Ладонь скользнула ниже. По животу — медленно, дразняще, очерчивая каждый мускул. Кожа горела под пальцами, будто я касалась не себя, а раскаленного воздуха. Мурашки бежали по рукам, по ногам, по всему телу — от холода подоконника и от жара внутри. От этой мысли внутри разлилось горячее, тягучее тепло. Я выдохнула. Чуть слышно. Чуть театрально. Но это был не театр. Это была игра. Игра, в которой я знала свою партию.

Я провела по себе — через тонкую ткань топа. Мягко. Ласково. Так, как люблю. Так, как умею только я. Обвела сосок по кругу, чувствуя, как он твердеет еще сильнее. Сжала грудь — нежно, но уверенно. Стон сам вырвался из горла. Я знала, как мне нравится. Медленные круги, легкие пощипывания, нарастающее давление. Я знала ритм, который заставляет дыхание сбиваться, а колени — слабеть. Я знала, что сейчас доведу себя до исступления. И он будет смотреть.

Пальцы скользнули ниже. По животу, по бедру, по внутренней стороне ноги — туда, где кожа особенно нежная. Я раздвинула ноги чуть шире, открываясь лунному свету, открываясь его взгляду. Рука проникла под край трусиков-шортиков. Я выдохнула громче, чувствуя, как пальцы касаются самого сокровенного. Влажно. Горячо. Я уже была готова — одно прикосновение, и тело выгнулось дугой.

Я знала, где надавить. Знала, как провести — медленно, по кругу, задевая самый чувствительный бугорок. Знала, когда ускориться, а когда замереть, заставляя себя ждать, томиться, просить. Я закрыла глаза — но только на секунду. Снова открыла, встретившись взглядом с темнотой, где стоял он.

Огонек сигареты погас. Он бросил ее. Он не двигался. Последний источник света потух и скрыл его во тьме. И от этой неизвестности все сжималось слаще, чем от любого прикосновения.

Я двигала пальцами ритмично — медленно, потом быстрее, потом снова замедляясь, дразня себя. Бедра покачивались в такт, дыхание сбилось до частых, рваных вздохов. Я кусала губы, чтобы не застонать в полный голос — но тихие всхлипы все равно срывались в ночную тишину.

Я почти чувствовала его руки на себе — вместо своих. Представляла, как его пальцы касаются меня. Как он смотрит не издалека, а вблизи — тяжело, жадно, собственнически. Это представление подстегнуло сильнее любых прикосновений. Я ускорилась. Пальцы двигались быстрее, увереннее, на грани грубости. Я знала, что близко — это знакомое натяжение внизу живота, жар, разливающийся по телу, дрожь в коленях.

Я смотрела в тьму. На темный силуэт у леса.

И кончила —  сладко, выгибаясь на подоконнике, скрывая свои стоны. Тело сотрясала дрожь — долгая, глубокая, удовлетворенная. Я дышала рвано, приходя в себя, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Даже сквозь расстояние я чувствовала — он хочет меня. Так сильно, что это почти физически ощущалось в воздухе.

Я улыбнулась. Победно. Хищно.

Медленно поднялась с подоконника — плавно, как кошка, как женщина, которая только что получила удовольствие и не знает, что за ней наблюдают. И, не оборачиваясь, задвинула штору. Комната погрузилась в темноту.