СФИНКС
В роднике твоих глаз и виселица, и висельник, и веревка.
Пауль Целан. Хвала твоим далям Я поднимаюсь на чердак единственным доступным мне способом. С изнанки пожар-ной лестницы, спиной упираясь в стену. Чем выше поднимаюсь, тем менее приятным дела-ется этот способ передвижения. Теоретически в нем не было ничего сложного. На практике оказалось, что я многого не учел. Например, вбитые в стену гвозди. Первый втыкается мне в спину на пятиметровой высоте, со вторым мы встречаемся сразу после первого, так что уже к середине пути я истекаю кровью, как святой Себастьян, и перестаю заботиться о скорости, более важным кажется избежать свидания с еще одним гвоздем.
Лорд – с ним мы поспорили, кто влезет на чердак быстрее – примерно в это же время тихо исчезает, не попрощавшись. Табаки – арбитр, чьи бодрые выкрики досаждают мне не-многим меньше гвоздей, остается на посту.
– Держись, старина! Осталось всего ничего! Просто забудь, что у тебя есть спина, и станет легче!
– Спасибо! – я перекидываю ногу на следующую перекладину и проталкиваю себя вверх по стене, обдирая еще немного кожи с лопаток. – Твои советы всегда исполнены муд-рости. А куда подевался Лорд?
Гляжу вниз, на недоуменно озирающегося Шакала, и становится смешно. Последнее, что стоит делать человеку в моем положении – это хихикать, поэтому я стискиваю зубы, отвожу взгляд и, наверное, в сотый раз пересчитываю оставшиеся до верха перекладины.
– Действительно. Где он? – возмущается Шакал. – Неужели нервы сдали? Какое-то хилое пошло поколение, прости господи, совершенно не умеют держать себя в руках!
Осталось семь перекладин. Здесь стык стен двух коридоров Дома. Когда-то этот угол был наружным, потом его застеклили, и теперь это просто кубическая ниша, где размеща-ются пожарная лестница и аварийный выход. Стена, о которую я опираюсь, нежно голубая, стена напротив – кирпичная, а та, что выходит на двор – стеклянная, но сквозь нее ничего не разглядишь, стекло слишком грязное, так что на виды окрестностей я при восхождении не отвлекаюсь.
На четвертой сверху перекладине начинает сводить икры. Я скольжу вверх, как можно выше, стараясь выпрямиться вдоль лестницы, так что едва касаюсь предыдущей перекла-дины носками кед, и на следующую не ставлю подошву, а подцепляю ее снизу подъемом и швыряю себя вперед, впечатавшись в лестницу – прием, который не согласился бы повто-рить и под дулом пистолета. Теперь я ни на что не опираюсь, стою, как стоял бы на лестнице человек с руками, и стараюсь поверить, что они у меня и в самом деле есть. Дальше просто.
Надо выпрямиться и сделать шаг вверх, представляя, что внизу, в полуметре, расстелен мягкий матрасик, на который будет приятно упасть. Я представляю его, делаю шаг и оказы-ваюсь на чердаке. Вернее, там оказывается моя голова. Главное – не забыть про матрасик. Я не забываю. Еще шаг – и я на чердаке по поясницу, последний – и я там целиком.
Выползаю из люка, растягиваюсь на дощатом полу, но не успеваю поздравить себя с благополучным прибытием – ногу скручивает судорога, и я начинаю с шипением кататься по полу, рискуя выпасть в тот самый люк, через который только что влез. Не могу ни раз-мять свою конечность, ни растереть, есть только одно доступное мне средство – укусить се-бя за икру, и я уже собираюсь прибегнуть к нему, когда обнаруживаю, что нас на чердаке двое.
В углу, под скошенным потолком на расстеленном пледе сидит похожая на привиде-ние девчонка в длинном красном платье. Платье огненно-красное, девчонка зеленоволосая.
Я узнаю ее по этим волосам, но не сразу вспоминаю кличку, а вспомнив, все равно не уве-рен, что не ошибся, пока она не кривит брезгливо тонкогубый рот, и тогда я говорю ей:
– Здравствуй, Химера! – скрученный, как змей Уробос – пусть кто-нибудь попробует цапнуть себя за икру, сохраняя при этом достоинство. Большим идиотом я, должно быть, еще никогда не выглядел, но нелепостью моей позы невозможно объяснить злобу, с какой глядит на меня Химера. Она смотрит так, будто я – самое омерзительное, что ей вообще ко-гда-либо в своей жизни доводилось видеть. Под Химерьим взглядом притихает даже судо-рога. Кое-как выпрямившись, делаю еще одну попытку наладить контакт.
– Не ожидал здесь кого-то встретить.
– Я тоже, – говорит она, – не ожидала, что кто-то притащится сюда пережидать при-ступ эпилепсии.
Каждым словом можно отравиться, столько в них яду.
– Не знал, что мы давние враги, – только и говорю я, и, чтобы хоть как-то от нее отго-родиться, подхожу к краю люка, посмотреть, как обстоят дела внизу. Почему-то не очень удивляюсь, обнаружив там Лорда, уверенными рывками втаскивающего себя вверх по по-жарной лестнице. Лорд – человек упрямый и не настолько нервный, каким иногда хочет ка-заться.
Табаки, задрав голову, катается перед лестницей взад и вперед. По голубой стене тя-нется кровавый след моего восхождения. При виде него я чувствую, как спина начинает го-реть и чесаться, и одновременно возникает настоятельное желание отойти от края люка. К людям, которые смотрят на тебя определенным образом, лучше не поворачиваться спиной, стоя в опасных местах. Я становлюсь к Химере вполоборота, догадавшись по ее ухмылке, что маневр не остался незамеченным.
– Эгей! – вопит Табаки. – Вот он ты! А я уж думал, ты лежишь там в обмороке! Куда ты пропал?
Я машу ему граблей.
Цветастая рубаха Лорда придает ему сверху сходство с бабочкой. С упрямой и целе-устремленной бабочкой. Которой нехорошие люди оборвали крылышки. Он благополучно миновал зону, где у меня возникла первая заминка из-за встречи с гвоздем, и продвигается дальше, но несмотря на то, что делает он это с завидной легкостью, мне вдруг становится не по себе. Я отхожу от края люка, словно без моего участия то, что он вытворяет, будет не так опасно.
– Что ты затеял? – спрашивает Химера. – Что тебе здесь нужно?
– А тебе?
Она молчит.
Скуластая, узкоглазая, с выкрашенными в изумрудный цвет волосами, до ужаса похо-жая на куклу. На шее у нее гипсовый ворот, глаза подведены зеленым до самых висков, гу-бы такие же ярко-красные, как платье, а пудры на лице столько, что не видно бровей. Я помню, что при ходьбе у нее что-то позвякивает под одеждой, и движется она скованной походкой, придающей ей еще большее сходство с игрушкой.
– Мы поспорили. Кто сюда быстрее влезет.
Застывший взгляд выражает только презрение.
– Ну и кретины.
С этим я согласен. Так оно и есть. Снова подхожу к краю люка, хотя еще минуту назад решил этого не делать.
Лорд ближе, чем я предполагал, но подтягивается медленнее и перед каждой следую-щей перекладиной ненадолго замирает, собираясь с силами. Меня начинает подташнивать. Становлюсь как можно дальше от люка, чтобы больше туда не заглядывать, и начинаю счи-тать в уме. Примерно полдюжины перекладин. Считаю медленно. Химера тем временем мрачно перебирает эпитеты, относящиеся в равной степени ко мне и к Лорду, и никак не может на чем-то остановиться, видно, все они недостаточно полно отражают ее эмоции.
Чуть погодя Лорд втаскивает себя в люк и, загнанно дыша, распластывается у его края.
Голос Химеры набирает силу. Не обращая на нее внимания, Лорд, не отдышавшись толком, начинает потрошить свой рюкзак.
– Самовлюбленные идиоты! Инфантильные полудурки! Слабоумные альпинисты… Лорд выкладывает на пол пузырек с медицинским спиртом, вату, пачку пластырей и фляжку с водой. Теперь понятно, куда он ездил. За средствами для оказания первой помощи.
И тащил все потом на себе.
– Пальцем деланные мачо! Жопой думающие снобы! Недоразвитые кобели!
Пока Лорд обрабатывает дырки в моей спине, Химера иссякает, и на чердаке воцаря-ется благословенная тишина. Золотоголовый недоуменно оглядывается, словно осознает, наконец, что все это время здесь было более шумно.
– Здравствуй, Химера, – говорит он. – С чего это ты вдруг замолчала?
Химера замирает с приоткрытым ртом. Ненадолго.
– Боже, какое счастье, – шипит она, опомнившись. – Меня соблаговолили заметить! И кто? Сам Лорд – прекраснейший среди самцов Дома!
– Не преувеличивай, сестренка, – просит Лорд, одаряя ее улыбкой. – Это не совсем так.
Я, конечно, не урод, но прекраснейший… это как-то уж чересчур. Мне даже неловко такое слышать. Хоть это и недалеко от истины.
Химеру настигает приступ удушья.
Только близко знакомый с Лордом человек способен уловить все нюансы его игры в самовлюбленного красавца и насладиться ею. Спирт жжет адским пламенем, злоба Химеры заполняет все пространство вокруг, просачиваясь через люк даже к далекому Шакалу, а мне смешно, потому что Лорд смертоносен в роли Прекрасного Принца, смертоносен и совер-шенно невыносим.
Он снисходительно осматривается и роняет:
– Я так понимаю, ты здесь спряталась, чтобы побыть наедине с собой. Знакомое со-стояние… – Неужели, – язвит Химера. – Кто бы мог подумать, что тебе оно знакомо. Ну, если ты такой проницательный, давай, вали отсюда. Оставь меня наедине с собой!
– Не могу, – разводит руками Золотоголовый. – Спуск для человека в моем состоянии значительно более труден, чем подъем. Кстати, – поворачивается он ко мне, – я показал лучшее время, чем ты, спор можно считать решенным в мою пользу. Руки победили ноги, теперь это общепризнанный факт.
Химера смотрит на меня с ужасом.
– Как вы его до сих пор не придушили? – спрашивает она.
Я оглядываю чердак. Серые дощатые стены, покосившиеся шкафы по углам, сломан-ная мебель – все покрыто толстым слоем пыли. Только плед, на котором сидит Химера, вы-глядит сравнительно новым. Плед и стоящая на нем кофеварка. Довольно загаженная. Лорд тоже замечает кофеварку.
– Эй, не угостишь нас чашечкой кофе? – спрашивает он.
– Не угощу.
Я подхожу к люку. Далеко внизу Шакал нервно раскатывает взад-вперед. Увидев меня, врезается в стену и едва не переворачивается вместе с Мустангом.
– Приведи кого-нибудь, кто поможет нам слезть! – кричу я ему.
– А кто там у вас? – подозрительно спрашивает Шакал. – С кем вы там разговариваете?
Я, между прочим, не глухой. И все слышу. Что происходит, Сфинкс? У вас там с кем-то свидание, да? Между прочим, ты проиграл, если тебя это еще интересует.
– Езжай за подмогой, – говорю я ему и отхожу от люка, чтобы не провоцировать его на новые вопросы. Слышно, как он внизу яростно чертыхается, со злости пихая лестницу ко-лесами.
– Кто у вас там? – спрашивает Химера.
– Малыш Табаки, – величественно сообщает Лорд. – Он засекал время.
– Он, я надеюсь, сюда не полезет?
– Он наверняка не станет этого делать, – Лорд фиксирует в моей грабле фляжку с во-дой. – Его возможности не так велики, как наши со Сфинксом.
Химера закатывает глаза.
– Не переигрывай, – прошу я Лорда. – С ней что-то не так, не стоит ее еще больше за-водить.
– Как скажешь, Сфинкс, – соглашается Лорд. – Просто я не знаю, как говорить с чело-веком, обзывающим меня последними словами еще до того, как я успел его разглядеть.
Химера смотрит на него, потом на меня. Закусывает губу. Кажется, до нее начинает доходить, что все это время она вела себя не совсем правильно. Пожав плечами – платье держится на них без бретелек, каким-то чудом не сваливаясь, – достает из-за кофеварки ме-шочек с кофе. Высыпает в кофеварку горстку.
– Будет вам кофе, – говорит она. Изо всех сил стараясь быть любезной. От этой лю-безности сводит скулы.
Лорд откашливается и бросает на меня изумленный взгляд. «Что ты ей сделал, при-знавайся?» – Ничего. Клянусь, – отвечаю вслух.
Химера встает, ковыляет к нагромождению мебели в углу и включает стоящий там те-левизор. Возле телевизора – ряд пустых пластиковых бутылок. Она пинает их, и они рассы-паются.
– Воды мало, – говорит Химера. – Может не хватить.
В ярком платье на фоне чердачной пыли она выглядит совсем неуместно. При ходьбе из-под подола выглядывают грубые ботинки, как у не до конца преобразившейся Золушки.
Я сажусь рядом с расстеленным пледом, но не на него, Лорд подползает ближе.
Втроем мы молча смотрим на экран. Бородач в оранжевом спасательном жилете рассказы-вает о чем-то, стоя на надувном плоту. О чем он рассказывает, нам не слышно.
– Звук не удалось отладить, – говорит Химера мрачно. – Я подключилась к антенне, но звука нет. Может, из-за этого его и выкинули.
Мы с Лордом переглядываемся.
Кофеварка не так удивительна, многие таскают их по Дому в рюкзаках. Попытка по-чинить старый телевизор – другое дело. Это говорит о том, что Химера провела здесь нема-ло времени.
– Ты с кем-то поссорилась? – осторожно спрашивает Лорд.
– С твоей задницей, – немедленно следует ответ. – Не суй нос не в свои дела, ясно?
– Ясно.
Кофе нам достается по полпорции на двоих. Химера злорадно вручает Лорду пласти-ковый стаканчик с кофе на донышке и говорит, что уступает нам свою долю. Мы делаем по два глотка, после чего стаканчик демонстративно комкается и выбрасывается.
Золотоголовый раздражен, хотя по нему этого не видно. Ложится, облокотившись на рюкзак, и строит предположения.
– Ясно, она здесь не потому, что с кем-то поссорилась, – говорит он задумчиво. – Та-кая скорее разнесет своим обидчикам черепа, чем станет из-за ссоры отсиживаться на чер-даке.
– Не забудь про платье, – напоминаю я. – Может, у нее здесь свидание? Тогда понятно, почему нас так мило встретили.
– Свидание? В этом случае кто-то очень не торопится на него прибыть, – Лорд кивает на бутылки возле телевизора. – Я бы сказал, он запаздывает на пару дней.
Химера сидит, окаменев. Стиснув темные по сравнению с лицом руки на коленях. Нам с Лордом не обязательно переглядываться, чтобы продолжать игру. Мы слишком часто иг-рали в покер в паре.
– Не пойму, как она сюда влезла в этом платье, – продолжает Лорд. – Оно совсем не годится для восхождений.
О не годящихся для восхождений ногах он не упоминает, и это правильно.
– Прошла через крышу, – вступаю я. – Через второй чердак. Туда ведет простая лест-ница, а ключ можно как-нибудь раздобыть. Если очень нужно… – Может, она от чего-то прячется?
– В этом платье?
– Может, у нее не было времени переодеться?
– Хочешь сказать, это ее повседневный наряд?
– Кто-то ей носит еду.
– Это точно.
– Кто-то из девушек в курсе… – Можно спросить у них.
– Например, у Рыжей… – Хватит! – визжит Химера, заткнув уши. – Прекратите сию же минуту!
Мы прекращаем. И молча ждем.
– Вы еще хуже, чем я думала, – говорит она растерянно. – Вы – полное дерьмо.
Неужели нельзя оставить человека в покое?
В голосе жалобные нотки. Для Химеры это полное поражение, и меня не удивляет, что она вдруг разражается слезами, но Лорд потрясен, полон раскаяния и готов немедленно сдаться. Я качаю головой, он отворачивается со страдальческим видом.
Химера ничего не замечает. Она утопает в слезах. Зеленая тушь оказалась водостой-кой, не течет и даже не размазывается, но на Химеру и без того больно смотреть.
– Что случилось? – спрашиваю я. Так мягко, что сам пугаюсь своего голоса.
Химера вытирает нос.
– Ладно, – говорит она с отвращением. – Я расскажу. Вы ведь не отстанете.
Она отворачивается.
– Окна нашего корпуса выходят на воспитательские, – говорит, не глядя на нас. – И крыша видна тоже. Не так давно один парень хотел с нее спрыгнуть. Даже соскользнул и повис на руках, но не сумел разжать пальцы. Не смог. Я знаю, как это бывает. Я-то знаю.
Потом я его видела опять. Там же. Как он стоит и смотрит вниз. Просто смотрит, и все. Я раздобыла ключ, и когда в следующий раз его увидела, тоже влезла сюда. Мы с ним пого-ворили о всяком, он даже рассказал, почему хотел спрыгнуть… Я слушаю эту незамысловатую историю как что-то до боли знакомое. Могу поклясть-ся, что впервые, но ощущение узнавания необычно сильное. И я не понимаю, откуда оно взялось.
Химера достает из лежащей на пледе пачки сигарету. Пальцы у нее дрожат. Длинные ногти покрыты зеленым лаком.
– Вот и все, – говорит она. – Мы стали встречаться здесь иногда. Это был наш секрет.
Довольно долго. Еще до Закона. А недавно я увидела сон. Нехороший. Притащилась сюда и сижу, как дура. Конечно, это смешно – платье и все такое, стерегу третий день, а его все нет, мало ли, что увидишь во сне, но я не могла оставаться на месте, все думала, а вдруг это ве-щий сон, именно этот, и я не успею. А теперь можете уржаться вволю… Из люка выныривает Горбач в рваной лоскутной рубашке и в шахтерской каске с фо-нариком. Горб, босые ноги и торчащие из-под каски черные кудри придают ему слегка по-тусторонний вид.
– И ему не забудьте рассказать, – тычет она в Горбача сигаретой. – Пускай посмеется.
Размалеванная дура засела на чердаке, это ж сдохнуть можно, до чего забавно.
– Кто он? – спрашиваю я.
– Не твое дело.
– Эй, вы собираетесь спускаться? – спрашивает Горбач. – Табаки сказал, вроде вы хо-тели… Я смотрю в глаза, обведенные зеленой тушью, и вижу в них радужную воронку кори-дора, уводящую куда-то… еще не ступив в этот коридор из несказанных слов, которые различаю, как шепот, знаю – он заканчивается дверью. Запертой дверью, за которой прячется некто, хорошо мне знакомый. Кого я узнаю по запаху, даже не открывая двери. Я делаю шаг… – Не смей влезать в меня! – визжит Химера, и я еле успеваю уклониться от скольз-нувших в сантиметре от моего лица изумрудных ногтей.
– Эй, полегче! – Лорд перехватывает ее руку. – Хватит с нас и одного незрячего.
– А пусть не лезет в меня! – Химера извивается, пытаясь вырвать у Лорда руку. – Скажи, чтобы не делал этого! Пусть уберется сейчас же!
– Уходи, Сфинкс! – просит Лорд, борясь с Химерой. – Пока я ее держу! Слышишь?
Я встаю и как лунатик иду к люку, где меня дожидается нелепо одетый Горбач. Дожи-дается, свесив вниз босые ноги и болтая ими в воздухе.
– Ну что, спускаемся? – спрашивает он, вскакивая. Достает из кармана веревку и про-пускает ее сквозь ременные петли у меня на джинсах. – Это на всякий случай. Вдруг не удержу.
Бреду по коридору, тупо уставившись перед собой. Что-то мешает идти. Сообразив, что именно, я останавливаюсь, и тут же в меня врезается запыхавшийся Горбач.
– Эй, Сфинкс, я тебе кричу-кричу, ты что, не слышишь? Так и намерен гулять на по-водке? – он освобождает меня от страховочной веревки, сматывает ее и прячет в карман. – Что случилось?
– Ничего. Задумался.
– Ну ты и задумался! Ладно, я – обратно. Надо спустить Лорда, пока его не сожрали.
Кажется, эта Химера немного не в себе. Лучше не оставлять их наедине.
Он исчезает, а я иду дальше, до самой нашей спальни, зайдя в которую, сажусь на пол перед дверью и гляжу, как Толстый странствует под кроватью, гудя и собирая пыль.
Я смотрю на него так долго, что он успевает пересечь подкроватное пространство, выползти на середину комнаты, опрокинуть стул и попробовать на вкус все, что с него упа-ло.
Потом возвращаются Лорд с Горбачом.
Горбач успевает как раз вовремя, чтобы вытащить из пасти Толстого чей-то носок.
Лорд бросает на стол полотенце и сообщает, что в Доме отключили холодную воду.
– Зачем ты это делал? – спрашивает он меня. – Зачем тебе понадобилась ее исповедь?
– Кажется, это и меня касается, – говорю я. – Не пойму пока, каким образом, но это имеет ко мне какое-то отношение. И мне это не нравится.
Лорд пристраивается на краю кровати, стягивая через голову цветастый балахон.
– Плюнь, – предлагает он. – Забудь. Тошнотворная история.
– Он не может, – говорит Горбач. – Не знаю, о чем вы, но Сфинкс не успокоится. По глазам видно.
Нанетта пробует спикировать ему на голову, оскальзывается на каске и, оскорбленная до глубины души, плюхается на пол.
– Как ты это делаешь? – спрашивает Лорд. – Мне казалось, она вот-вот скажет все, что ты хочешь знать.
Я закрываю глаза.
– Это было летом, – говорю я.
Химера об этом не сказала, но я догадался. Почему мне не следует знать, кто это был?
Потому что он тоже боится меня? Я ведь почти поймал его. Теперь я угадаю и не заглядывая в глаза Химере… – Пойду, поищу Слепого, – встаю.
– Погоди. Я с тобой, – Лорд вываливает из ящика шкафа ворох рубашек. – Только пе-реоденусь. Не понимаю, почему для тебя это так важно.
– Я тоже, – говорю, вздрогнув от неприятного озноба.
Через полчаса, с заклеенной пластырем спиной, в гигантской красно-белой футболке Черного с номером на спине, я прочесываю Дом в поисках Слепого. Лорд тоже в футболке Черного, только бело-синей. С номером двадцать два. Встречные изумленно таращатся, по-дозревая, что мы являемся предвестниками новой моды. Углубленный спортивный стиль.
Лорда эти взгляды нервируют, хотя он и в футболке по колено хорош. Она придает ему бродяжий, слегка помоечный вид, который при его внешности потрясает воображение.
Мне приходится ждать и приноравливаться к его шагам, потому что на костылях он передвигается гораздо медленнее, чем в коляске. На повторном пересечении коридора с за-глядыванием во все щели Лорд не выдерживает и просит разрешения передохнуть.
– Никуда он не денется, Сфинкс. А у меня подмышки горят. И, черт бы всех побрал, на нас смотрят, как на каких-то обезьян, мне это уже надоело!
– Терпи, – говорю я ему. – Сам за мной увязался, не забывай.
– Потому что ты меня беспокоишь. Твои блуждания, и вся эта история. Я должен быть поблизости. Кстати, почему ты думаешь, что Слепой что-то об этом знает?
– Я так не думаю. Может, знает, а может, нет. Но если кто-то в курсе происходящего, то, скорее всего, он. Кофейник! – внезапно осеняет меня. – Там мы еще не смотрели!
Я устремляюсь к Кофейнику, Лорд, чертыхаясь, тащится следом.
В Кофейнике, как всегда, полутемно и накурено. Лампы на столиках горят, отбрасывая свет зелеными веерами. Окна зашторены, но солнце просачивается сквозь щели, так что со-здать уютный полумрак не удается.
Слепой здесь. Восседает на грибовидном сидении в черном сюртуке с погонами, как молодой Дракула, спасающийся от солнечных лучей. Перед ним на стойке три чашки кофе.
На соседнем грибе благодушно скалит зубы Стервятник, только вместо кофе у него горшо-чек с кактусом.
Валюсь на ближайший грибостул, и синяки отзываются на это действие дружным воем в ста разных точках моего организма.
– Боже! – говорит Стервятник, выплывая из курительного транса. – Что с вами, маль-чики? Вы выглядите, э-э-э… немножко непривычно… – Холодную воду отключили, – объясняю я. – Это тряпки Черного. Слепой, я искал тебя, чтобы спросить кое о чем.
– Я к твоим услугам.
Слепой отрешенно пялится в пространство, сложив руки на стойке, как прилежный ученик в присутствии учителя.
– Кто прошлым летом пытался покончить с собой, бросившись с крыши?
Стервятник, присвистнув, заслоняет ладонью свой кактус, оберегая его от неприятных историй. Лорд, вскарабкавшийся на стойку, чтобы передохнуть от прямохождения, разма-зывает по ней горстку просыпавшегося сахарного песка. Слепой застыл, как гипсовый баре-льеф.
– Ну так как?
Я уже знаю, что ответа не будет, но настаиваю, чтобы вытянуть из него хоть что-то.
– Говори, Слепой.
Он наконец оживает и поворачивает ко мне лицо.
– Беру свои слова обратно. Я не к твоим услугам, Сфинкс. Извини.
Коротко и ясно. И так же отвратительно, как страх Химеры, если не хуже.
– Это был не ты.
– Ничем не могу помочь.
Лорд с тревогой следит за нами, сгорбившись и терзая подбородок.
– Я все равно узнаю.
Слепой передергивает плечами:
– Не сомневаюсь. Но не от меня. Уходи, Сфинкс, не трепи мне нервы.
Сползаю с пластмассового гриба.
– Ты достаточно сказал, ничего не сказав.
Слепой утыкается в чашку, давая понять, что разговор окончен. Я выхожу, не дожида-ясь Лорда, пересекаю коридор, натыкаясь на людей и коляски, ощущая себя избитым и оплеванным.
Черного, только бело-синей. С номером двадцать два. Встречные изумленно таращатся, по-дозревая, что мы являемся предвестниками новой моды. Углубленный спортивный стиль.
Лорда эти взгляды нервируют, хотя он и в футболке по колено хорош. Она придает ему бродяжий, слегка помоечный вид, который при его внешности потрясает воображение.
Мне приходится ждать и приноравливаться к его шагам, потому что на костылях он передвигается гораздо медленнее, чем в коляске. На повторном пересечении коридора с за-глядыванием во все щели Лорд не выдерживает и просит разрешения передохнуть.
– Никуда он не денется, Сфинкс. А у меня подмышки горят. И, черт бы всех побрал, на нас смотрят, как на каких-то обезьян, мне это уже надоело!
– Терпи, – говорю я ему. – Сам за мной увязался, не забывай.
– Потому что ты меня беспокоишь. Твои блуждания, и вся эта история. Я должен быть поблизости. Кстати, почему ты думаешь, что Слепой что-то об этом знает?
– Я так не думаю. Может, знает, а может, нет. Но если кто-то в курсе происходящего, то, скорее всего, он. Кофейник! – внезапно осеняет меня. – Там мы еще не смотрели!
Я устремляюсь к Кофейнику, Лорд, чертыхаясь, тащится следом.
В Кофейнике, как всегда, полутемно и накурено. Лампы на столиках горят, отбрасывая свет зелеными веерами. Окна зашторены, но солнце просачивается сквозь щели, так что со-здать уютный полумрак не удается.
Слепой здесь. Восседает на грибовидном сидении в черном сюртуке с погонами, как молодой Дракула, спасающийся от солнечных лучей. Перед ним на стойке три чашки кофе.
На соседнем грибе благодушно скалит зубы Стервятник, только вместо кофе у него горшо-чек с кактусом.
Валюсь на ближайший грибостул, и синяки отзываются на это действие дружным воем в ста разных точках моего организма.
– Боже! – говорит Стервятник, выплывая из курительного транса. – Что с вами, маль-чики? Вы выглядите, э-э-э… немножко непривычно… – Холодную воду отключили, – объясняю я. – Это тряпки Черного. Слепой, я искал тебя, чтобы спросить кое о чем.
– Я к твоим услугам.
Слепой отрешенно пялится в пространство, сложив руки на стойке, как прилежный ученик в присутствии учителя.
– Кто прошлым летом пытался покончить с собой, бросившись с крыши?
Стервятник, присвистнув, заслоняет ладонью свой кактус, оберегая его от неприятных историй. Лорд, вскарабкавшийся на стойку, чтобы передохнуть от прямохождения, разма-зывает по ней горстку просыпавшегося сахарного песка. Слепой застыл, как гипсовый баре-льеф.
– Ну так как?
Я уже знаю, что ответа не будет, но настаиваю, чтобы вытянуть из него хоть что-то.
– Говори, Слепой.
Он наконец оживает и поворачивает ко мне лицо.
– Беру свои слова обратно. Я не к твоим услугам, Сфинкс. Извини.
Коротко и ясно. И так же отвратительно, как страх Химеры, если не хуже.
– Это был не ты.
– Ничем не могу помочь.
Лорд с тревогой следит за нами, сгорбившись и терзая подбородок.
– Я все равно узнаю.
Слепой передергивает плечами:
– Не сомневаюсь. Но не от меня. Уходи, Сфинкс, не трепи мне нервы.
Сползаю с пластмассового гриба.
– Ты достаточно сказал, ничего не сказав.
Слепой утыкается в чашку, давая понять, что разговор окончен. Я выхожу, не дожида-ясь Лорда, пересекаю коридор, натыкаясь на людей и коляски, ощущая себя избитым и оплеванным.
Что за дело Слепому до прошлогоднего неудавшегося самоубийцы, который любит гулять по крышам? Кто бы он ни был, что бы ни гнало его к краю, чем я могу быть опасен ему? В глазах Слепого нет ничего и никогда, и в голосе его ни коридоров, ни закрытых две-рей, но даже в глухой стене, которой он отгородился от меня, я читаю ответ на свой вопрос.
Ответ, причиняющий боль.
Захожу в спальню. Толстый перестает жевать одеяло и глядит на меня.
– Продолжай, старик, – говорю я ему. – Может быть, пробуя все подряд, ты в один прекрасный день сделаешь открытие. Изобретешь новый вид пищи. И прославишься в ве-ках.
Толстый не понимает слов, но распознает интонации. Успокоенный моим голосом, он запихивает одеяло поглубже в рот. Я опускаюсь перед ним на корточки.
– Ты замечаешь, что мы почти все время разгуливаем по Дому, что в спальне никто не сидит? Замечаешь, что мы стали часто оставлять тебя одного? Жизнь перетекла в коридоры, а ты остался здесь, бедняга. Но, может, тебе так лучше? Вся комната в твоем распоряжении.
Куча предметов. Видишь ли, в чем дело, там, на крыше, был кто-то из нас. Кто-то, кто мо-жет ходить. Не Слепой… не Горбач… не Лэри. Черный? Македонский?
Толстый выплевывает попавшую в рот нитку и морщится.
– Это вполне мог быть Черный. После того, что случилось с Волком, это мог быть да-же я сам, но это был кто-то другой. Скажем, Черный. И девочка с зелеными волосами готова выцарапать мне глаза, только бы я не узнал об этом. Забавно, да? Она боялась меня. Лорда ей тоже хотелось прогнать, но его она не боялась. А теперь, скажи мне, Толстый, кто может бояться Сфинкса и почему? Что надо сделать для этого? Очень и очень нехорошее. Это мой последний вопрос. Кажется, я знаю ответ, но возможно, мне это только кажется. Сижу ли я здесь в засаде, стерегу ли кого-то, кто ответит мне?
Толстый глубоко вздыхает, таращась на меня глазками-пуговками.
– Я боюсь, Толстый, – говорю я ему. – Понимаешь? До смерти. Посмотреть ему в глаза и узнать. Почему он торчал на крыше тогда и почему делает это теперь. В чем его вина и страх.
Толстый явно ждет от меня сказку о синем море и белом песке. Нитки свисают с его оттопыренных губ тут и там, как сомьи усы, и он чистит себя, как умеет, не переставая вни-мательно слушать. Он глядит на меня и на того, кто сидит рядом со мной, так же как я, на корточках. Нас трое, сидящих в кругу над изжеванным одеялом, и этот третий тоже внима-тельно слушает, потому что на самом деле мои слова предназначены ему, и слова, и вопросы – он это знает.
– Что ты сделал, Македонский? – спрашиваю я.
– Кажется, я убил его, – отвечает тихий, почти безразличный голос.
– Почему?
– Я боялся. Мой страх мог сделать это, помимо моей воли. Ты знаешь, я не хотел бы причинить тебе боль. Он был страшным человеком. Я рад, что сказал тебе, Сфинкс, рад, что ты спросил. Делай теперь со мной, что хочешь. Если велишь уйти, я уйду.
Толстый разрывает сигаретную пачку и радостно ухает при виде высыпавшихся сига-рет. Хватает сразу две, запихивает в рот и тут же с отвращением выплевывает.
Я встаю и выхожу из спальни. Не очень понимая, куда иду и зачем. Знаю только, что мне нужно двигаться. Все равно, в каком направлении.
– Эй, да ты, никак, в моей одежде, Сфинкс?
Встречная фигура, которую надо обойти. Черный, с огромным динамиком в объятиях.
– Да. Это твоя одежда. У нас с Лордом сегодня был день воспоминаний… Делаю шаг в сторону, но он опять заступает мне дорогу.
– Что случилось, Сфинкс? На тебе лица нет.
Стою, ожидая, когда ему надоест торчать передо мной. Гляжу на его подбородок, уткнувшийся в динамик. Потом динамик исчезает, поставленный на пол, и подбородок ис-чезает вместе с ним. Черный стоит, согнувшись, как будто повредил себе позвоночник.
– Так, – говорит он. – Страшновато смотреть на тебя, но я, так и быть, переживу. Могу я чем-то помочь?
– Можешь. Запихни меня в какую-нибудь щель и зацементируй ее.
– Понял, – Черный выпрямляется. – Пошли. Я тебе это организую. И щель, и цемент, и надгробную надпись. Только потерпи до первого.
Динамик он оставляет посреди коридора, как памятный обелиск в честь нашей встре-чи. Я послушно иду за ним. Мы выходим на лестницу. Спускаемся и опять идем. В актовом зале, как всегда, кто-то вдохновенно терзает рояль, и волны этого вдохновения захлестыва-ют весь первый этаж. Черный заводит меня в полупустую комнату. Это склад, где громоз-дятся картонные коробки. Одна приоткрыта, и в щель выглядывает запечатанный в пено-пласт унитаз. Мы в комнате унитазов.
Черный копается за одной из коробок, бормоча что-то невразумительное. Выуживает оттуда бутылку, потом еще одну.
– По-моему, – говорит он, – тебе нужно выпить. Удержишь сам? Бокалы у меня здесь не предусмотрены.
– Попытаюсь, – говорю я. – А что внутри?
– Спирт, разведенный яблочным соком.
Я смеюсь. Черный опрокидывает на бок пустую коробку и расставляет на ней бутылки.
– Познакомишься с Песьими пристрастиями. Это их любимый напиток. Когда при-выкнешь, очень даже ничего. Все зависит от того, в каких пропорциях развести.
– Да мне плевать, – говорю я. – Будь там хоть чистый спирт.
– Я вижу, что тебе плевать, – Черный садится на пол и отвинчивает крышку одной из бутылок.
– Что все-таки случилось? Может, расскажешь?
Качаю головой.
Он передает мне бутылку.
– Как хочешь. Я не настаиваю, сам понимаешь.
Собачиная смесь не похожа ни на один из известных мне напитков. Гадость жуткая, хотя после третьего или четвертого глотка это уже не так заметно.
– Не налегай, – предупреждает Черный. – А то вырубишься.
– Странные эти Псы, – говорю я. – И пристрастия у них странные.
– У нас, – поправляет Черный. – Не забывай, я теперь тоже Пес.
– Да, – говорю я. – Светло-палевый. Мохнатый. Большой. Ты когда-нибудь замечал, какого цвета глаза у Македонского? Они у него, как осенние листья. Крапчатые… – Не приглядывался.
– Зря. Там много всего. Знаешь, в чем состоит мой главный секрет, Черный? У каждого в Доме есть свой секрет. У меня тоже. Мой секрет в том, что я могу слинять отсюда в любой момент. Как только пожелаю.
Черный опускает бутылку, поперхнувшись ее содержимым.
– Куда это, интересно?
– Сюда же. Но не совсем сюда. В сюда, которое не совсем здесь. Это секрет, учти.
– Ясно, – говорит Черный. – В бутылку со спиртом и яблочным соком. По-моему, тебе уже хватит.
Я размазываюсь по стене и укладываю ноги на ящик. Зажим в грабле заклинило, так что держать мне теперь бутыль из-под Песьих радостей до конца моих дней.
– Загибай за меня пальцы, Черный. Я буду перечислять тебе параллельные миры, го-дящиеся для бегства.
– Валяй, – говорит Черный. – Не стесняйся.
Дверь отворяется, и на пороге возникает Лорд, изящно покачивающийся меж косты-лей.
– Я тебя все-таки нашел! – говорит он.
– И этот тоже в моей одежде, – удивляется Черный. – Что на вас нашло? Иди сюда, Лорд, по-моему, он уже готов. Толкует о параллельных мирах.
– Интересная тема.
Лорд подплывает к нам, падает на свободную коробку и с грохотом складывает ко-стыли крест-накрест у стены.
Я закрываю глаза. И открываю.
И оказываюсь сразу во всем. В стенах, в полу, в потолке, в Черном, в Лорде и в косты-лях Лорда. Я, как воронка, засасываю мир. Та моя часть, что целее прочих, встревожена моим поступком. Она встревожена тем, что открыла другому мне бутылочный тайник и дала вкусить его содержимого, тому мне, который – лысый и бешеноглазый – сидит напротив, закинув ноги на ящик, и эта моя часть – она удобнее всех, потому что целее – говорит:
– Черт, не думал, что его так развезет. Что будем делать, Лорд?
Еще одна моя часть, продавливающая картонную коробку (бедная картонка еле жива, когда-то в ней хранился умывальник), тоже раздражена и испугана, и она говорит:
– Откуда я знаю? Что ты ему дал?
Я плещусь в бутылке, слегка прилипая к ее стенкам, потому что в моем составе слад-кий, тягучий сироп. Я не совсем прозрачен, и это тоже от сиропа. Подобных мне не произ-водят, Я не существую нигде, кроме как здесь, где Я хранился среди унитазов, и смутно припоминается, что Я как-то связан с собаками, об этом думает тот Я, что сидит напротив, а другой Я – что прямо надо мной – подозревает, что Я ядовит.
Горят подмышки, жгучей болью растекаясь к ребрам, и не поворачивается затекшая шея, а коробка подо мной прогибается все сильнее и сильнее, мне давно пора бы подняться с нее, пока она совсем не сплющилась.
В коробку моему Я не хочется, ее ощущения слишком неприятны. Я, сидящий у стены, говорю:
– Весь мир сейчас во мне, понимаете ли вы, что это значит?
И сам себе отвечаю, перескочив обратно на прогибающуюся коробку:
– Я бы не хотел этого понимать, если честно.
И тут же взлетаю вверх и падаю вниз, расширяюсь во все стороны и затвердеваю, смотрю тысячами крохотных щелей, миллиардом глаз. Это Я мне нравится больше всех, оно самое спокойное и большое, замыкающее в куб всех остальных, это даже скорее Мы, на нас держится Дом, мы несем его и поддерживаем. Мне стоит большого труда удерживать себя в пределах одной комнаты, потому что нормальнее для стен соединятся с другими стенами, но мне почему-то лучше этого не делать, хотя я не помню, почему. Я лишаюсь слуха. Малень-кие движущиеся Я, беспокойные и эмоциональные сверх всякой меры, двигаются и произ-водят звуки слишком быстро, делая их недоступными слуху. Я скорее дремлю, чем бодр-ствую, это мое обычное состояние, полностью погрузиться в него мешает только опасение слиться с другими стенами. Это все труднее и труднее. Мне даже тяжелее, чем коробке, но Я терплю, пока хватает сил, а когда они иссякают, концентрируюсь на точке соприкосновения со мной безволосого и металлическорукого Я, перетекаю в него и слышу, как Черный гово-рит: – Давай поищем Слепого, что ли? – а Лорд отвечает: – Не можем же мы так его оста-вить… Я сижу у стены, ощущая ее холод и гладкость плечами и царапинами под пластырем, стягивающим плечи, и испытываю к ней странные, почти родственные чувства.
То, что я сделал, делать нельзя: слишком заманчивое и опасное это занятие – раство-рение в том, что тебя окружает. В людях еще куда ни шло, но предметы сковывают сны, в них можно увязнуть на годы и не заметить этого. Фокус со стенами спас меня однажды, ко-гда я был ребенком и жизнь слишком сильно напугала меня. В тот раз я еле выбрался и по-обещал себе никогда больше такого не делать. Все обещания нарушаются рано или поздно, как нарушил свое обещание Македонский. Я все еще не могу думать о его словах, о том, что он сказал о Волке, но о нарушенном им обещании я уже думать могу. Пребывание в стенах помогло мне успокоиться.
Я смотрю на Лорда и на Черного.
– Один из вариантов игры, – говорю я им, – это пребывание во всем. Ты во всем, и все в тебе. Но это опасно.
Черный и Лорд переглядываются.
– Никогда не пробовал, – говорит Лорд. – Ты максималист, Сфинкс. Так нельзя.
– По-моему, он слегка протрезвел, – неуверенно говорит Черный, подчеркнуто обра-щаясь к Лорду, как Паук в присутствии больного.
Я киваю. Да, слегка. Но не окончательно, потому что я все еще в игре. И Черный, и Лорд выглядят не совсем обычно. Черному, наверное, за сорок. Внушительный дядя, голый по пояс, за поясом почему-то топор. Красивый. Лысеет со лба, и морщин больше, чем пола-галось бы в его возрасте, но все равно красавец. Конан… в летах… Лорд помоложе и не так эффектен. Лицо сухое, хищное, без следа Лордовской красо-ты. Зубы слегка выдаются, ресницы белые, будто обсыпаны перхотью. Он в каких-то мерз-ких лохмотьях, расползающихся по швам от каждого движения.
Условия игры неодинаковы для них. Черный таков, каким хотел бы быть. Лорд таков, каким себя ощущает. Уже интересно.
Черный встает, заслонив полкомнаты.
– Пошли отсюда, – говорит он мне. – Проветрим тебя слегка. И выпусти, наконец, эту бутылку.
Я разжимаю вполне человеческие длинные пальцы, бутылка падает и катится по полу.
Мне интересно, как я выгляжу весь, целиком, но, к сожалению, поблизости нет зеркал.
Черный нагибается ко мне, обдав крепким запахом псины, хватает под мышки и ставит на ноги.
– Вот так. Потихоньку, понемножку. Топ-топ… Послушно плетусь к двери. Кто спорит с Конанами? Он дышит мне в затылок. Самый Главный Пес. Дверь мшистая, заросла лишайниками и плесенью, по ней странствуют це-почки муравьев, а вместо ручки торчит занозистый сучок.
Лапа Черного в шипастом браслете хватает его, обламывая под корень, дверь распахи-вается, и мы выходим на заброшенное шоссе под серое, неприветливое небо.
Кругом поля, утыканные телеграфными столбами, асфальт весь в трещинах, белая разделительная полоса еле заметна, полузасыпанная песком. Ветер треплет на мне футболку Черного, щекочет живот ледяными пальцами. Лорд поднимает ворот куртки, который тотчас отрывается, оставшись у него в руках. Он брезгливо его отбрасывает.
– Ну что, идем? – Черный целеустремленно бросается вперед, выкрикнув на прощанье:
– Динамик! Остался посреди коридора. Пойду, заберу, пока не сперли.
Я оглядываюсь на дверь, но она, конечно, исчезла. Лорд ковыляет впереди, провали-ваясь костылями в трещины асфальта и с ругательствами выуживая их оттуда. Сквозь про-рехи его штанов просвечивает что-то зеленое и топорщатся листочки.
Тучи зловеще нависают. Скоро пойдет дождь. Черный уже совсем далеко. Для него эта бесконечная дорога – всего лишь несколько метров паркета. Поэтому он движется с потря-сающей скоростью, время от времени удивленно оглядываясь на нас с Лордом.
– Куда мы идем? – спрашиваю я Лорда.
– Откуда я знаю? – безразлично отвечает он. – Ты сюда прыгнул, ты и должен знать.
Лорд замечает что-то в траве на обочине, останавливается и сует туда костыль. Вы-уживает обратно с прилипшим к наконечнику окурком, снимает его и бережно прячет в карман.
– Хорошо, – говорит он. – Я рюкзак забыл. Еще парочка таких, и можно будет поку-рить. Ты тоже гляди, а то я могу и не заметить.
Всматриваюсь в жухлую траву.
– А ты хорошо приспосабливаешься, Лорд, – говорю я. – Как будто для тебя это обычное дело.
Лорд смеется, демонстрируя острые зубы:
– Не совсем обычное. Не повседневное. Но и не в новинку. Это ведь ты мне объяснил, что ничего такого в этом нет.
– Объяснил, – соглашаюсь я. – Но плохо. Если ты продолжаешь шастать взад-вперед.
Надо было напугать тебя как следует.
– А ты напугал, – говорит Лорд. – Не переживай. Мы ведь на границе, а не в глубине.
В любой момент можем вернуться.
– Граница тоже опасна, – не соглашаюсь я.
Он смотрит удивленно.
– Чем? Здесь же все свои, разве нет?
Я предпочитаю не спорить.
Небо над нами разрезает розовой молнией.
– Промокнем, – Лорд смотрит вверх, ежась под своими лохмотьями. – А Черный, небось, уже отыскал динамик. У непроваливающихся свои преимущества.
– Извини, – говорю я.
– Это не упрек. Я сам за тобой полез.
Через пять или шесть обломков верстовых столбиков у нас появляется ориентир. Да-лекий белый кубик придорожной закусочной. Дождя, как ни странно, все еще нет. Зато по-чему-то очень быстро темнеет.
Закусочная по мере приближения к ней выглядит все симпатичнее. Белый домик с остроконечной крышей и полосатыми козырьками над окнами. В подъездную дорожку уткнулась куча машин, одна древнее другой. Сплошь модели начала века. Картинки с таки-ми я когда-то собирал. Здесь они выглядят развалинами. В самом дряхлом драндулете с от-кидным верхом сидят две полуголые девицы, которые при виде нас дружно взвизгивают и машут руками.
– Прокатимся, мужики? С ветром в ушах! Грохнемся под откос, за кайф!
У ближайшей к нам девушки розовое личико Мерилин Монро, а груди, обтянутые вы-цветшим купальником, похожи на два футбольных мяча. Она открывает ротик и плотоядно облизывается:
– Ну че? Прокатимся?
Мы огибаем машину и входим в закусочную, ныряя в шум, гвалт и сладкие мясные запахи. В небольшой квадратной комнате каким-то чудом умещается уйма народу. Сидят за деревянными столами, сидят на них и под ними.
Столы не отполированы, из них торчат занозы, на некоторых даже сохранилась кора.
Лица вокруг незнакомые, хотя на самом деле я знаю их всех. На стенах горят разноцветные надписи. Стоит посмотреть пристально и выделить одну – она начинает пухнуть, увеличи-ваясь в размерах и заслоняя соседние.
Мы с Лордом занимаем чудом оказавшийся свободным столик под неменяющейся гравюрой с морским пейзажем. Пробегающая мимо фигура в поварском колпаке и позоло-ченной маске с птичьим клювом сбрасывает перед нами с подноса миски с едой.
Я приглядываюсь. Мелко нарезанное мясо на чем-то желтом, похожем на давленую кукурузу. Лорд расстегивает рваную куртку и принимается за еду. На груди у него огром-ный прозрачный кулон в форме сердца, в котором светится огненный локон устрашающего размера. Я жую. Так же быстро и жадно, как все вокруг. На стене под гравюрой – табло, на экранчике которого мигают две зеленые двойки. Дважды два. Это номер нашего стола.
Миска быстро пустеет. Стол перед нами занимает лихая компания старикашек в чер-ной коже и с запущенными бородами. Их гогот и хрюканье заглушают все вокруг. Но, не-смотря на поднятый ими шум, можно расслышать, что в одно из окон кто-то гневно стучит.
Стук наконец привлекает чье-то внимание, окно открывают, и в комнату влетает уша-стое животное, похожее на недоразвитую гиену с прозрачными крылышками из цветочных лепестков. Неловко пометавшись под потолком, оно падает на наш стол, перевернув миску Лорда и рассыпав вокруг тучку пыльцы, от которой у меня начинает щекотать в носу.
– Ну вы даете! – возмущается гиена. – Я вас обыскался! Куда вы пропали, сволочи?
– Никуда, – говорю я. – Обедаем, как видишь.
– Ах, обедаете? – зловеще произносит летун и внезапно заходится в кашле. Из приот-крытой пасти капает слюна, застывая в воздухе и осыпаясь на стол с хрустальным звоном.
– Где моя жратва? – хрипит крылатая гиена. – Вот поем и разберусь с вами не по-хорошему.
Лорд барабанит пальцами по столу.
– Нам не пора отсюда убираться, Сфинкс? Пока не появились остальные?
Гиена превращается в хрупкого, задумчивого индуса средних лет. Никаких крыльев.
Черный костюм, белоснежная чалма. Он повязывает себе салфетку и берет с подноса миску с едой.
– Простите мне мою навязчивость, – вежливо говорит он. – Но я бы на вашем месте не делал сейчас резких движений.
– Мы не будем, – говорю я. – Я жду кое-кого. Если этот кто-то не появится в ближай-шие полчаса, попробуем вылезти отсюда. Мне нужно время.
Лорд со вздохом достает из кармана припрятанный окурок. Кулон на его шее пульси-рует в такт дыханию. Индус, тихо напевая под нос, извлекает из воздуха позолоченный ка-льян.
Мои плечи обнимают руки Слепого, ощутимо ударив током. Я вздрагиваю.
– Как ты? – спрашивает он сочувственно.
– Хреново.
Слепец садится напротив. Такой же, как всегда, никаких изменений, не считая еле за-метной прозрачности.
– Плохо, – говорит он. – Лучше соберись. У тебя много других забот.
– Будь добр, придержи свои вожацкие лекции для другого раза, – огрызаюсь я. – Мне не до того сейчас.
Слепой на удивление миролюбиво соглашается:
– Как скажешь. Но другого раза может не быть.
Свет мигает. Дважды. Бородачи в углу возмущенно свистят.
– Ох, – испуганно говорит Лорд. – Ничего себе… Я оборачиваюсь. По проходу между столами к нам движется странное существо. Го-лое, тощее как скелет, с обломками крыльев за плечами, с ног до головы покрытое рубцами и язвочками. На шее у него ржавый ошейник, с которого свисает, волочась по полу, не менее ржавая цепь.
– Что это за ужас? – шепчет Лорд. – Что за ходячий труп?
– Зачем же труп? – укоризненно спрашивает индус, оторвавшись от кальяна. – Это наш дорогой Македонский.
Изувеченный ангел тем временем останавливается перед нами, придерживая свои це-пи, и ждет. Белые перья, заменяющие ему волосы, свисают на лицо, из остатков крыльев торчат обнаженные кости. К нему лучше не приглядываться. В каждой ранке какое-то ко-пошение, которое лучше не рассматривать, на лице выражение, которое лучше не запоми-нать. Лорд отворачивается и шарит вокруг в поисках костылей, выдыхая воздух со свистом.
– Македонский, – говорю я. – Кончай сходить с ума.
Он поднимает глаза. Темно-красные на белом лице. И я вижу, что это Седой. Или он просто похож на Седого.
– Прекрати это, – прошу его я. – Я тебя простил. Ты не виноват ни в чем.
– Правда? – спрашивает он надтреснутым голосом. – Ты не врешь мне из жалости?
– Я никогда не лгу из жалости, – говорю я.
Свет гаснет, в зале вопят.
Я прикрываю глаза, а открыв, обнаруживаю себя в столовой. Под Крысиным столом надрывается магнитофон, продолжив и разнообразив вопли, которыми оборвалось мое пре-бывание не здесь. Лэри дергает в такт музыке головой, подчищая хлебом тарелку. Толстый рядом с ним дремлет, уткнувшись в заляпанный нагрудник. Македонский ест свой суп, низ-ко склонившись над тарелкой, чтобы не было видно, что он плачет.
Табаки негодующе смотрит на меня.
– Что происходит, Сфинкс? Что происходит, я спрашиваю?
– Ничего, – говорю я. – Что здесь могло произойти?
– Ты обидел Македонского? – подозрительно уточняет Шакал. – Я сейчас дух из тебя вышибу, если ты его обидел!
– Все в порядке, – сквозь зубы говорю я, потихоньку зверея от его приставаний. – Успокойся и отстань от меня.
– А если все в порядке, почему он ревет?
– А почему ты спрашиваешь об этом Сфинкса? – интересуется Слепой, швыряя в свою тарелку скомканную салфетку. – Может в этой стае кто-то спокойно пореветь без твоего участия?
– Сфинкс ему в чем-то поклялся, – не успокаивается Табаки. – И теперь Македонский ревет.
Я встаю и покидаю столовую, пока меня окончательно не достали.
Сразу за дверью натыкаюсь на Лорда, который сидит на полу с видом приговоренного к казни и обнимает костыль. Сажусь рядом с ним.
Лорд громко сморкается в платок и говорит, глядя в сторону:
– Нервы с вами, конечно, нужны стальные.
И опять обнимает костыль. Я смотрю в потолок, где змеится еле различимая снизу надпись, и думаю о том, что вот – желающие высказаться добрались уже до потолков, наверное, скоро потолки запестрят надписями и рисунками не хуже стен, а тем, кто захочет их прочесть понадобятся стремянки, и Дом обрастет стремянками… я думаю об этом и молчу.