Дом, в котором...

Это не птица – это просто вор – он строит во дворе уборную из украденного салата!
Боб Дилан. Тарантул   Топ-топ… Идет Птица, питающаяся падалью. Идет-бредет, постукивает увечной лапкой. Дорогу ей дайте! Всегда-всегда мы здесь гуляем в эти часы.
Туда и обратно, и опять туда. Но приучить к этому публику невозможно. Они все равно попадаются под ноги, все равно мешают, пробегают мимо, сталкива-ются… Не со мной, конечно, но с тенью брата моего, что тоже неприятно. Гу-ляю, предвидя грядущее. Дальше будет только хуже. Новый Закон поспособ-ствует этому. Он поспособствует еще многому, помимо упомянутого, но это уже не моя забота. Или моя? Мы – вожаки – созданы для забот. Нам положено пре-секать непресекаемое или по крайней мере сокрушаться о невозможности пре-сечь. Проку от этого ни малейшего. Одна головная боль.
Мимо ковыляют звери и птицы, жители зоопарка и их сторожа. Кто-то здоровается, кто-то отмалчивается. На Перекресточном карнизе сверкает снег.
Терзает желание перепрыгнуть. Погулять на просторах изнанки Дома. Но нельзя.
«Всякий раз, потакая своим желаниям, теряешь волю и становишься их рабом».
Это изречение – одно из немногих, застрявших в памяти из старого кодекса Прыгунов, который был уничтожен в Смутные Времена. Целиком его нынче процитирует только Слепец, но мне хватает и одного абзаца.
Догулявшись до боли в колене, возвращаюсь в Гнездовище. Родные джунгли. Папоротники выстилают Гнездо мое, вьюнки оплетают его стены.
Горькое зеленое мясо, куда ни взгляни. Принюхиваюсь. Пахнет чьим-то безоб-разием. Но это меня не касается. Здесь все питаются падалью, не я один. Вска-киваю на насест, гляжу окрест. Здесь только так, чего и разглядишь – сверху.
Народ все больше пластается по полу, укрытий – тьма. И не понять, отчего мы зовемся Птицами, ну да ладно, не сами себя так прозвали. Вытаскиваю из подвесного пакета красную ленту, привязываю к верхней перекладине. Это знак.
Словесного недержания старого Папы Стервятника. Базар стихает, массы под-ползают ближе и ждут. Деформации всех видов – и внешних, и внутренних – уставились в клюв. Ничего не поделаешь, такими уродились. Сбрасываю им блок сигарет в знак своего благоволения. Ловят и рады. Им, сколько ни дай, все мало.
– Слушайте, детки, – начинаю.
Слушают. Это они умеют. Все. Даже страшно.
– Вот что, – говорю я им, – относительно девушек. Смотрю я, что вы нико-го не приводите. Это нехорошо. Дружите и приводите. Вот Красавица… дружит, но не приводит. Такая уж пошла нынче в Доме мода, и нам не годится отставать.
Так что дерзайте. Наведите блеск, приберите, лишнее все выбросьте. Чтобы бы-ло чисто, и ничем не пахло, кроме Слоновьих фиалок.
Им понятно. Кивают. Слон активнее всех. Расслышал про свои цветочки и радуется, бедняга. Бабочка нежно закидывает лапку на Ангела. Ангел морщит нос. Веселятся. Что этим девчонки? Дорогуша хихикает.
– Обожаю девушек, – говорит он фальцетом. – Они прелесть! Может даже, они нам что-нибудь подарят? Они ведь добрые… Что ж, очень может быть, что и подарят. Губную помаду например. А насчет доброты я бы не обольщался.
– Только не вздумай ничего у них клянчить, – предупреждаю.
Дорогуша горестно закатывает глаза, оправляя перышки:
– Клянчить? Фи… Разве я такой?
– Какого черта? – спрашивает Дракон. – Где девчонки – там неприятности.
Походят-походят и пустят по Дому сплетни. Зачем нам это счастье? Подарков ихних не видели?
– А вы не давайте поводов для сплетен.
Красавица сияет. Гасит иллюминацию ресницами, но все равно видно.
Один у нас симпатичный парень. Единственный. Куклу, конечно, не приведет.
Настолько-то у него соображения хватит.
Дракон хлопает его по спине и ржет:
– Ромео-о!
Красавица багровеет, шипит и брызжет слюной. Портит внешность на ближайшие полчаса.
– Заткнитесь! – ору со своей верхотуры, и они затыкаются.
Все виды маразма в одном Гнезде. Желающие могут прийти с энциклопе-дией и отметить по пунктам. Имеются психи на любой вкус.
Конь дрыхнет. Бросаю в него коробком. Просыпается и делает вид, что не спал. Кого обманывает – непонятно.
– Ура Стервятнику! – не к месту предлагает Пузырь.
Жду, пока стихнут общие разнокалиберные ура.
– Всем все понятно? – спрашиваю.
Кивают. Чешутся. Со скребом. С сопом. Смотрю на них и думаю: какая дура примет приглашение? Унылая рожа Коня. Радужная рожа Пузыря. Под-гнившая сверху и снизу рожа Бабочки. Бугристая рожа Дракона. Глаз отдыхает только на Красавице и на Слоне. И вообще все зеленые. Свет плохой. Смотрю на лампочку. Вокруг нее что-то порхает. Что-то, еще не вымершее от холодов. Пы-таюсь поймать, но промахиваюсь. Дракон кашляет. Поперхнулся дымом. Его бьют по спине в восемь ласт. Это Босх. Да еще в потемках.
– Господи… – говорю я лампе. – Твоя воля.
Стая веселится. Это у них хроническое. Когда я серьезен, им всегда кажет-ся, что я шучу. Снимаю красную ленту, сворачиваю, прячу обратно в пакет.
Дребезжит будильник. Все вздрагивают. Время поить Ангела каплями.
– И все-таки зачем нам это нужно? – бубнит Дракон. – Девушки! Жили мы без них спокойно, и еще бы пожили. А теперь… за полгода всего… Слепой по-прыгал с Длинной и – ура! Новый Закон! А нам теперь в коридор не выйти.
Ангел открывает рот и ждет. Своих росинок.
– Слепого не обсуждать. В коридор выходить. С девушками заговаривать.
По возможности приглашать. Все. Ясно?
Ангел ждет. Слон стыдливо хихикает и закрывает рот ладонью. Красавица кивает. Пузырь ухмыляется.
– Вот и славно. С богом, детки.
Сползаю с насеста. Хромая, удаляюсь. Прочь из Гнезда. Подальше от всех.
Слон догоняет меня и вручает горшочек с Луисом. Для поднятия настроения и общего тонуса.
Дальше идем втроем. Я, Луис на сгибе моего локтя и сутулая фигура в ле-вайсах и черном свитере. Шагает, припадая на левую ногу, как я кренюсь вправо, беззвучный призрак брата моего Тени. Это такая же его территория, как моя. Он даже более дитя Дома, чем я, он никогда не выйдет отсюда. Я могу увидеть его в любое время и в любом месте, он всегда рядом, но занят какими-то загробными делами, вечно спешит и не смотрит на меня. Может, он обижен. Мы говорим только в снах, которые я вспоминаю с трудом. Из-за Макса мало кто приближа-ется ко мне ближе, чем на три шага, когда я неподвижен. Многие его чуют.
Черный. Медленно шагает навстречу.
Кивает мне, я киваю ему. Не очень мы любим друг друга, но положение обязывает. При встречах нам полагается здороваться и беседовать. О чем? О по-годе и самочувствии, быть может? Тень корчит недовольную гримасу. Идем дальше. Тихо насвистываю. Дневные часы теперь девичьи. Они тоже прогули-ваются. А также сопровождающие их и разглядывающие. Вшивые псы с ошей-никами. Птицы в пижамах с голыми шеями. Модники Логи, вьющиеся вокруг… Как назвать подружку Лога? Логихой или Ложихой? А может, Логеткой? Они шуршат и шепчутся, смеются, бросают цепкие взгляды из-под челок. От их при-сутствия коридор не похож на коридор, а на что похож, непонятно. И хнычет паркет под шагами Плешивого Стервятника.
Пухлый Лопотун, увидев Стервятника, стягивает берет и становится в Пе-сью позу почтения. Голова опущена, хвост подметает паркет. Я обхожу его, Тень проходит насквозь, и непонятно, чем вызвано вздрагивание Лопотуна, почтени-ем передо мной или неприятными ощущениями в связи с прохождением сквозь него Тени. Хочется уточнить, но я не останавливаюсь. Есть множество вопросов, на которые мне никогда не получить ответов. Ведали ли мы, что творим, окре-стив Тенью Тень? Не накликали ли мы на него эту участь: вечно бродить, при-клеенным к чужой плоти, вечно молчать? Остальные знакомые мне привидения довольно болтливы. Только он всегда молчит.
На Перекресточном диване – страшилище Габи. Ноги раздвинуты, юбка то ли есть, то ли нет. Вокруг толпятся любители интимностей и с интересом загля-дывают. Габи развлекается, лупя их сумкой и стыдливо вереща, но обзор не прикрывает. При виде Птицы молчание и отскоки. Я прохожу в тишине и уношу ее с собой, тишину, малиновость щек и мерзкое чувство своей причастности к происходящему. Строгий дед, заставший внучку в неподобающем виде. Это ужасно. И смешно одновременно.
Знакомая мелодия, соткавшись из воздуха, тянет за собой. Замедляю шаг.
Проем Кофейника. Сладко плачет гитара. Вжимаясь в кафель стен, в экстазе из-виваются Крысы. Мусорно-пестрые головы. Стулья на тонких ножках забиты, но мой как всегда свободен, и на два места вокруг – пустота, лишь Валет, мене-стрель нашего детства, сидит вплотную к ней, носом в струнах.
Подхожу и сажусь. Тень садится слева. Луиса я ставлю справа. Смотрю в пустую чашку. Чашка наполняется. Киваю, пью, достаю связку и пересчитываю ключи. Восемнадцать, как и следовало ожидать. Вечно одно и то же. Подплыва-ет некто с жаберными щелями и одной ноздрей. Сопит. Протягивает клешню.
Серебряная серьга. Красиво, но втыкать уже некуда. Она попортит мне общую композицию. Жабры печально обвисают. Сопение. Извлекается маленький клю-чик с ноготь моего мизинца. Тоже серебро. Примеряю. Это я возьму.
– Сколько?
Клешня показывает четыре пальца. А больше у нее их и нет. Достаю из по-тайного кармана бумажник. Плачу. К ключам у меня слабость. Особенно к бес-полезным. За спиной запах псины. Это Валет.
– Музыка не мешает?
– Нет, старичок, даже радует. Жаль, что ты не поешь. Может, попробуешь?
Он улыбается, в глазах вопрос.
– Ты же знаешь, у меня нет голоса.
Я знаю. Он поет, только когда пьян. В нетрезвом виде отсутствие голоса его не смущает. Он начинает играть «Иммигрантскую песню». Без пения это обломисто, но переносимо. К финалу Кофейник переполнен. В основном Кры-сиными черепами, от которых рябит в глазах, но Грызуны – поклонники Боль-шой Песни, и гнать их из родного кормильного отсека не годится. Поэтому я надеваю темные очки. Всего-то. Эффект стопроцентный. Черепа сереют, нервы успокаиваются. Слушаем дальше.
На Леди, с ее «Стремянкой в небеса», входит Сфинкс. Резко очищаются три шестка. Он влезает на один и глазеет, майскими жуками из-под девственного черепа. Потрясающий тип. Снимаю очки, чтобы видеть его в цвете, и мы слу-шаем дальше. Сфинкс потихоньку начинает подавать голос. Крысы покачива-ются. Гитара Валета расходится и съезжает в переборы. Сфинкс расходится и съезжает в вопле-шепот. Я тоже расхожусь и начинаю притоптывать.
Кто-то вовремя закрывает дверь. Пока не набежало лишнего гомоса. Кон-чится вся эта прелесть мордобоем, потому что так уж устроены Крысы, но пока нам хорошо. Особенно мне. Валет почесывает нос, Сфинкс усмехается. Музыка – прекрасный способ стирания мыслей, плохих и не очень, самый лучший и са-мый давний.
Мы ловим кайф полчаса, потом депрессионная Крыса из малолетних вдруг заливается слезами и извлекает бритву. Они без этого не могут. Самое ценное, что есть в Крысе – ее постоянная готовность порешить себя в любом месте и в любой момент. Себя или окружающих. Такая готовность к финишу взбадривает Крысятник в целом. Старикашка дон Хуан бы это одобрил. Но только он. Мне такие вещи не по душе.
Крысенок пилит себя, утопая в соплях, Валет, зачарованно таращась на его действия, начинает фальшивить. Перерыв окончен. Крысы нехотя расходятся, уводя молодую на штопку. На полу красивые алые лужицы. Сфинкс вздыхает.
Надеваю очки номер пять. Бодрящий желто-оранжевый спектр. Так лучше, когда общаешься с чумными братьями.
Сфинкс сразу замечает новое приобретение – ноготный ключик – и одоб-ряет. Мелочь, а приятно. Допиваем кофе. Треплемся о Брейгеле. Потом о Лео-парде. Нейтральные темы. Тоже своего рода бегство. Плаваем в дыму – кофей-ные кольца на белом, Птички заглядывают в дверь, робкие, в поисках своего вожака, не оборачиваясь, цыкаю на них, и вот уже нет ни одной, будто и не бы-ло.
– Послушание на уровне дрессуры, – отмечает Сфинкс. – Чем ты их так запугал, Желтоглаз?
– Своими размерами.
Я давлюсь, кашляю, и сразу оказывается, что Птицы не исчезли бесследно.
Двое, возникнув ниоткуда, похлопывают меня по спине. Призрак Тени смеется на соседнем стуле. И тоже кашляет. Беззвучно. Его никто не хлопает.
Разговор плавно подплывает к Сантане. Я уже растаял и стек в ближайшую кофейную лужицу. До того приятно, что даже не по себе. Общение с человеком, который умеет говорить, – редкое удовольствие для живущего в Гнезде. Мы болтаем и болтаем. Валет чистит свою котомку. В ней коллекция ногот-ков-медиаторов, и, откровенно говоря, она грязновата, поскребыванием тут не поможешь, нужна стиральная машина. Самого Валета тоже не мешало бы туда забросить. Улыбаюсь чашке, кручу кольцо на пальце.
«Лунный цветок» и «Амигос»… о да… В Кофейник незаметно проникает запах ближайшего туалета и все портит.
Печально. Интеллектуальная беседа – вещь незаменимая. Особенно для одной моей знакомой Птицы. Бедняжка… жаль его иногда до слез. Лысый допивает свой кофе, вернее, то, что так называют в Кофейнике, желает нам всего хороше-го и уходит, осторожно обходя следы порезавшегося Крысенка.
– Ну, что? Придешь вечером? – спрашиваю Валета.
Собакоголовый бледнеет и начинает теребить костыль:
– Э-э, я бы с удовольствием, но… как-то мне у вас… немного… – Противно, – заканчиваю за него. – Ладно. Если тебе так тошно от нас, можешь не приходить.
Слезаю с шестка и удаляюсь в полной уверенности, что он придет. Резво ковыляю. Дом объят весенним безумием. Оно заразно, его можно подцепить в каждом углу – и я уношу от него ноги, хотя они все равно врезаются в память – глупые, самодовольные лица, подмигивающие щелками глаз, красивые одурма-ненные лица, улыбающиеся другу. Звенят цепочки – символы ошейников, на тонких девичьих шеях. Колясники и колясницы тихо шепчутся, сцепив колеса и пальцы, гадают друг другу по ладоням, предсказывая бескрылые судьбы. Хихи-кают подружки Логов, раскрашенные, как ритуальные маски. В этот час нельзя гулять одному. Дом принадлежит им. Всеми своими щелями и подтекающими кранами, всеми надписями, приобретающими тайный смысл… Печально. Хро-маю, как распоследний бес. Нога нагревается. Этой ночью меня будут пытать.
Собственные кости. Мало у кого имеется в наличии такое подбадривающее средство. Тем и следует утешаться.
Снимаю очки и жду. Знаю, что вот сейчас в конце коридора мелькнет бе-лый кроль, с лошадиным топотом уносящийся на кэрроловский шабаш. И он промелькнул. На долю секунды. Если не знать, нипочем не заметишь. Переды-хаю и тащусь дальше… Топ-топ… идет Большая Птица, та, что питается падалью…