Дом, в котором...

Войдя в десятую комнату, Кузнечик почуял что-то. Перемену, невидимую глазу. Седой сидел над шахматами, подперев подбородок костяшками пальцев, и думал.
Кузнечик сел на пол.
Седой не здоровался никогда. Он вел себя, как будто приходов и уходов не было, как будто их встречи не разделяли дни и часы. Кузнечик успел к этому привыкнуть, и ему это даже нравилось.
Он увидел коробку амулетов. Пустая, с откинутой крышкой, она лежала на матрасе рядом с шахматной доской. Вот. Вот что изменилось. Почему?
Седой поймал его взгляд и запустил длинные пальцы в коробку. Поднял их к свету и потер, стряхивая пыль.
– Больше ничего не осталось. Я все раздал.
Вытянув шею, Кузнечик рассматривал дно коробки.
– Все-все? – переспросил он смущенно.
– Да, – Седой захлопнул крышку и убрал пустую коробку.
– И больше не будет амулетов?
Загрустивший Кузнечик ждал объяснений. Прядь волос лезла ему в глаза, он не убирал ее, боясь шевельнуться.
– Я уезжаю. Домой.
В комнате Седого эти слова прозвучали странно. Как будто не он их про-изнес. Разве мог у него быть дом? Седой был сам по себе. Он родился, вырос, и состарился на этом самом месте. Так думалось смотрящему на него и говоряще-му с ним.
Кузнечик повозил ботинком по полу, черневшему винными пятнами.
– Почему?
Седой переставил на доске одну фигуру и сбил другую ногтем.
– Мне восемнадцать, – сказал он. – Давно пора.
И этим тоже что-то испортил. Как упоминанием о доме. Ему не могло быть сколько-то лет. Он был вне возраста и вне времени, пока не произнес расколдо-вывающие слова, назвав свой возраст. И это даже не было объяснением.
– Другие уедут летом. Почему ты не подождешь их?
– Здесь плохо пахнет, – сказал Седой. – Чем дальше, тем хуже. Ты пони-маешь, о чем я говорю – у тебя есть нюх. Сейчас плохо, но в самом конце будет хуже. Я знаю, я уже видел такое. Я помню прошлый выпуск, тот, что был до нашего. Поэтому хочу уйти раньше.
– Ты убегаешь? От своих?
– Убегаю, – согласился Седой. – Со всех ног. Которых нет.
– Боишься? – удивился Кузнечик.
Седой поскреб подбородок перевернутой королевой.
– Да, – сказал он. – Боюсь. Когда-нибудь – еще не скоро – ты поймешь. И тоже испугаешься. Выпускной год – плохое время. Шаг в пустоту, не каждый на это способен. Это год страха, сумасшедших и самоубийц, психов и истериков, всей той мерзости, что лезет из тех, кто боится. Хуже нет ничего. Лучше уйти раньше. Как это сделаю я. Если есть такая возможность.
– Ты поступаешь смело?
Теперь удивился Седой.
– Не знаю. Скорее, наоборот.
Кузнечику захотелось спросить про себя и про свой амулет, но он не спро-сил. Седой готовился к шагу в пустоту, к смелому поступку, который казался трусостью. В такой момент надо было молчать и не мешать ему. И Кузнечик промолчал.
– Я забираю только этих двух обжор, – Седой показал на аквариум. – Вме-сте с их комнатой. Они ничего не заметят. Даже не поймут, что переместились в наружность. Хотел бы я быть на их месте.
Кузнечик посмотрел на рыб. Он боится… Ему стало жалко Седого. Его и себя. Какой теперь станет эта комната? Логово Сиреневого Крысуна. Без Седого оно перестанет быть интересным. Перестанет быть «Логовом». Станет просто спальней номер десять.
– Я про тебя не забыл, – Седой опустил королеву на черную клетку. – Я думаю о тебе так часто, что это даже странно. Как ты думаешь, отчего так?
– Из-за амулета? – предположил Кузнечик.
– При чем здесь амулет? Он тебе не нужен. И все эти задания тоже. Ты от-крыт. В тебя все влетает само.
– Он мне нужен, – Кузнечик покачался на корточках. – Очень нужен. С тех пор, как он у меня, все хорошо.
– Я рад, – Седой вытряхнул сигарету из пачки. – За него больше, чем за остальные. И за тебя тоже.
Кузнечик вдруг заволновался:
– Что было во время прошлого выпуска, Седой? Что ты тогда увидел тако-го, что не хочешь видеть теперь?
Седой вертел в руках сигарету, не зажигая ее:
– Зачем рассказывать? Летом увидишь все сам, своими глазами.
– Я хочу знать сейчас. Скажи.
Седой посмотрел на него из-под полуопущенных век.
– Тогда это было похоже на тонущий корабль, – сказал он. – А в этот раз будет хуже. Но ты ничего не бойся. Смотри и запоминай. И не повторяй потом чужих ошибок. Каждому в жизни дается два выпуска. Один чужой. Чтобы знать.
И один собственный.
– Почему в этот раз будет хуже?
Седой вздохнул:
– Тогда у Дома был один вожак. Теперь их двое. Дом разделился на два лагеря. Это всегда плохо, а в год выпуска – это самое плохое, что может слу-читься. Больше ни о чем не спрашивай. Возможно, я ошибаюсь и говорю глупо-сти. Будет или так, или по-другому, а скорее всего произойдет что-то третье, че-го ни я, ни ты не можем себе представить. Не стоит загадывать наперед.
– Хорошо, – Кузнечик кивнул.
Седой смотрел на него как-то странно. Как будто издалека.
«Он прощается, – догадался Кузнечик. – До лета еще далеко, но он проща-ется уже сейчас. И такого разговора у нас больше не будет».
Седой вздохнул, склонившись над доской.
– Садись ближе. Научу тебя этой игре, – его пальцы забегали по клеткам, переставляя фигуры. – Твоя армия – белые. Моя – черные. Пешки ходят только вперед и на одну клетку. Но первый шаг могут делать на две.
Седой опять посмотрел на Кузнечика.
– Не думай о плохом, – сказал он. – Выкинь из головы все, что я наговорил.
Смотри сюда…  Он пролез через чердачное окно и с любопытством огляделся. Больше все-го это напоминало пустыню. Голую, серую, растрескавшуюся пустыню, в кото-рой росли антенны вместо кактусов. И холмиком – другой чердак, казавшийся отсюда совсем маленьким. Со всех сторон было только небо. Кузнечик жался к чердачному окну, не решаясь отойти от него. Волк подмигнул и полез на чер-дачную крышу. Жесть загремела у него под ногами. Он сел, свесив ноги, и по-манил Кузнечика:
– Иди сюда. Ставь ногу на ящик.
Кузнечик влез наверх и осторожно присел рядом. Перевел дыхание, осмотрелся. Они были на самой верхушке Дома. Выше крыши. Отсюда была видна наружность – розово-цветная, отмытая дождями, готовая к лету. Пустырь, обнесенный забором, круглые верхушки деревьев, лабиринты обрушенных стен – место, где, к ужасу их родителей, любили играть наружные дети. В развалинах мелькали яркие пятна их дождевиков. По улице ехал мальчик на велосипеде.
Кузнечик посмотрел назад. С той стороны улица была шире, и вдали можно бы-ло разглядеть автобусную остановку – ту самую, с которой привела его мать в день, когда он впервые вошел в Дом.
– Меня убьют, если узнают, куда я тебя затащил, – сказал Волк. – Но это хорошее место. Тебе тут нравится?
– Не знаю, – честно ответил Кузнечик. – Надо подумать. – Он опять по-смотрел вниз. – Наверное, это очень «думальное» место. Только непонятно, хо-рошие вещи тут думаются или не очень.
– А ты расскажи, о чем думаешь, – предложил Волк. – А я скажу, хорошо это или плохо.
Кузнечик следил за автобусом, пока тот не скрылся из виду. Потом по-смотрел на Волка.
– Ты только не смейся. Там, где мы жили раньше – я, мама и бабушка, – рядом с домом был парк. С одной стороны. А с другой – большой магазин, а ес-ли пройти подальше – детская площадка. В магазине продавали зеркала. И еще много разного. И посреди всего этого стоял наш дом. На этой улице рядом с парком и магазином с зеркалами. Понимаешь?
Волк покачал головой:
– Пока нет.
– Когда я вспоминаю тот наш дом, я вспоминаю и все это. Где он стоит, и что там вокруг. Понимаешь?
– Уже да, – Волк потер ухо. – Здесь этого нет?
– Совсем нет. Слишком нет. Как будто все это, – Кузнечик кивнул на ули-цы. – кем-то нарисовано. Картинка.
Волк посмотрел вниз.
– И если выйти, – продолжил он задумчиво, – то можно проделать в этой картинке дыру. Бумага порвется и будет дырка. А за ней что?
– Не знаю, – признался Кузнечик. – Я как раз об этом и думал.
– Никто не знает, – сказал Волк. – И не узнает, пока не выйдет. Лучше и не думать.
– Значит, это место плохое для думанья. Если о чем-то лучше не думать, а думается только про это. А как у тебя?
– У меня по-другому, – Волк подтянул ноги и положил локти на колени. – Я люблю крышу. Это и Дом, и не Дом. Как остров посреди моря. Как корабль.
Как край земли. Как будто отсюда можно грохнуться в космос – и падать, па-дать, но никогда не упасть. Раньше я здесь играл сам с собой во все это – в море, в небо… – А сейчас?
– А сейчас не играю. Давно сюда не приходил.
Прямоугольник крыши блестел осколками стекла, как рассыпанными ал-мазами. Они сверкали и искрились на солнце. На коричневых от дождей газетах лежали пустые бутылки. И сиденья от стульев, давно потерявшие цвет.
– Кто все это оставил? – спросил Кузнечик.
– Старшие, наверное. Не я один знаю это место. Сюда многие ходят. Здесь хорошо, когда дождь и ветер. Совсем по-другому, чем сейчас. Корабль в бурю.
Можно бегать и скакать под дождем, и точно знаешь, что никто на тебя не смотрит из окон. Главное – не увлечься и не съехать на покатую часть.
Кузнечик представил Волка бегающим по скользкой мокрой крыше под дождем, и поежился.
Волк засмеялся:
– Ты просто не пробовал. Вот, гляди… Он встал, покачнувшись, выпрямился и, запрокинув голову, крикнул в небесную синь:
– А-а! О-о! У-ху!
Небо проглотило его крик. Кузнечик смотрел, широко раскрыв глаза.
– Не бойся. Давай.
Волк помог ему подняться, и они закричали вместе. Неуверенный крик Кузнечика небо съело мгновенно. Он крикнул громче, потом еще громче. И вдруг понял, как это здорово – кричать в небеса. Лучше этого ничего быть не может.
Он кричал и кричал, зажмурившись от восторга, пока не охрип. Они с Волком одновременно сели на нагретую жесть чердачной крыши и посмотрели друг на друга сумасшедшими глазами. Стрижи пронеслись над ними черными ножницами. Ветер подул в разгоряченные лица. Было очень тихо и звенело в ушах. «Я какой-то пустой, – подумал Кузнечик. – Как будто все, что было во мне улетело. Остался один я, пустой, и мне хорошо». Волк схватил его за свитер:
– Эй, осторожно. Не свались. Ты как пьяный.
– Мне хорошо, – пробормотал Кузнечик. – Мне здорово.
Небо делили провода антенн. На них качались комочки воробьев. Ветер ворошил волосы. На носу у Волка еле заметно проступали веснушки. «Пахнет летом», – вдруг понял Кузнечик. Уже по-настоящему.
В спальне копались в коробке с фотографиями.
– Скорее! – крикнул им Горбач. – Глядите, чего притащили Максо-Рексы!
Они подошли и посмотрели.
Это были фотографии старших. Сделанные не в Доме. Сиамец ткнул в одну из карточек.
– Вот эти воротца, помните, слетели с петель? Оттого, что на них Колбаса раскачивалась.
– А вот моя голова! – показал второй Сиамец на расплывчатое пятно в углу другого снимка.
– А вон наше окно виднеется!
Они толкались, жадно выискивая хоть что-то знакомое там, где основное место занимали старшие. И находили. За спинами, за плечами, отдельными ку-сочками, тут и там. И эти кусочки они пытались связать в одно целое.
Кузнечик отошел и сел на свою кровать. Он не любил эти разговоры. Две поездки в летние санатории он пропустил, а в третий раз их отправили в ши-карный оздоровительный центр, где персонал так ответственно относился к своим обязанностям, что ни о каких развлечениях сверх запланированных и речи быть не могло. Место было замечательным, но ни бассейны, ни спортивные за-лы, ни живые лошади не доставляют удовольствия, когда за тобой повсюду сле-дует армия помощников. Судя по разговорам, которых вдоволь наслушался Кузнечик, таких гнусных каникул у жителей Дома еще не бывало. Вообще-то если бы не эти разговоры, он бы считал, что неплохо провел время. Но люди Дома были консервативны. Вне Дома они признавали только два места отдыха.
Заброшенную летом лыжную базу где-то в горах и старый санаторий на побере-жье. Все остальное не шло с ними ни в какое сравнение. Те два места тоже называли Домом, словно они были его продолжением, его отростками, протя-нувшимися в необозримую даль. Оба Дома Кузнечик знал так, как будто бывал в них не раз; и даже предпочитал тот, что стоял на берегу моря. Самый старый.
Скрипящий, хрипящий, с проваливающимися кроватями и незакрывающимися шкафами, с облезлыми от сырости потолками и стенами, с отстающими полови-цами. Где на четыре спальни одна душевая, и чтобы попасть в туалет, надо от-стоять очередь.
– У нас в спальне капало с потолка!
– А под Слоном рухнул стул, помните?
– А Спорт пробил дырку в стене, когда постучал соседям, чтобы они за-молчали… – А в ванной водились сороконожки!
– И мокрицы, и водоплавающие жуки!
Мальчишки перебрасывались фразами, как футбольным мячом, с упоением перечисляя недостатки Того Дома, а Кузнечик слушал и умирал от зависти. Тот Дом, младший брат Дома этого. Может, даже между ними существует тайная связь. Может, они обмениваются крысами, привидениями или еще чем-нибудь интересным. В окна Того Дома можно увидеть море. А по ночам его можно услышать. Воспитатели там немедленно влюбляются в загорелых девушек с пляжей и забывают о своих обязанностях, а когда идет дождь, дом протекает, и все закрываются в нем, как в раковине, проклиная погоду, и до утра играют в карты – и старшие, и младшие, и воспитатели. Играют, слушая звон капель в та-зах, расставленных там, где течет крыша.
– Вы стащили их у старших? – спросил Кузнечик про фотографии.
Сиамцы заморгали:
– Ну и что? У них таких фоток целые вагоны, а у нас ни одной. Пусть будут хоть эти.
– А я ничего и не говорю. Просто спрашиваю. А где Вонючка?
– Его вызвали к директору, – сказал Фокусник. – И как сразу стало тихо, правда?
Вонючка въехал, сверкая значками от ворота до колен.
– Слыхали? – взвизгнул он придушенно. – У директора в кабинете лежит четырнадцать посылок! И куча писем! Но письма – это фигня. Главное – посыл-ки! Все мои!
– Ответы на те письма? – догадался Горбач.
– Они самые, – Вонючка закружил по комнате, мелькая спицами колес.
– Нет, вы когда-нибудь о таком слыхали? Они мне их не отдают. Говорят:
кто послал и зачем? А какое их дело? Это мне послали, это мои посылки! Значит, они должны мне их вручить.
– И ты вот так спокойно уехал? – не поверил Волк.
– Еще чего! Я с ними поскандалил. Сейчас отдохну и поеду скандалить дальше. Только мне нужен транспарант. Нарисуете?
Кузнечик рассмеялся.
– Ничего смешного! – возмутился Вонючка. – Куча полезных вещей гниет в директорском кабинете! Это не смешно. Давайте быстрее… Рисуйте и пиши-те! – он подкатил к тумбочке и зашуршал бумагой. – У нас что, нет большого листа? Не понимаю. Такая необходимая в хозяйстве вещь… – Лучше на простыне, – загорелся Фокусник. – Разрежем ее на две поло-винки… И еще нужны две палки для ручек.
– Одна, – отрезал Вонючка. – Одной достаточно. Другая рука мне будет нужна. Чтобы дудеть в трубу.
Они лежали на полу перед расстеленными кусками простыни и задумчиво грызли кисточки.
– Что-нибудь вроде «Ирландию – ирландцам!» – наседал Вонючка. – Или «Руки прочь от…» чего-нибудь.
– А может, «Посылки – хозяину»? – предложил Горбач.
– Тоже можно, – нехотя согласился Вонючка. – Хотя это и банально.
Красавица гладил банки с краской. Слон рисовал на полу солнце. Волк начал синим цветом выводить слово «посылки».
– Ровнее, ровнее, – волновался Вонючка. – И крупнее.
– Можно просто взломать замок, – сказал Сиамец Рекс. – И ночью все уне-сти. Тогда и писать ничего не надо.
– Ну нет! Красть то, что и так свое? Пусть сами выдадут! – Вонючка по-правил простыню. – Еще пожалеют, что так поступили. Еще будут умолять:
возьмите, возьмите скорее!
– Четырнадцать посылок, – уважительно вздохнул Фокусник.
– А я о чем! Есть из-за чего трудиться.
Когда транспарант: «Посылки – хозяину!» был готов, Фокусник потребовал себе такой же. Волк сказал, что два одинаковых плаката – это неинтересно, и пока сохли «Посылки», они написали на другой половине простыни: «Нет ди-ректорскому произволу!», а на листе ватмана: «Руки прочь от достояния учащихся!». Потом к простыням приклеили ручки.
– Скорее, скорее! – торопил Фокусник.
– Можно нам тоже пойти? – спросил один из Сиамцев.
– Подойдете позже, – строго сказал Вонючка. – Когда мы выдохнемся. То-гда вы немного покричите «Долой!» и погромыхаете чем-нибудь. Пока мы пе-редохнем.
Красавица вдруг заволновался и, заикаясь, принялся объяснять:
– Четыре яблока. Четыре. Это много!
– Красавица сделает сок, – перевел Волк. – Сиамцы отнесут его вам. Для поддержки ваших сил. Сок из четырех яблок.
Красавица засиял. Вонючка похлопал его по руке:
– Спасибо. Это будет великий вклад в наше общее дело. И я даже дам тебе лимон, чтобы вклад был побольше.
Фокусник, Вонючка и Горбач взяли транспаранты и ушли. Сиамцы начали искать что-нибудь гремящее. Красавица суетился вокруг соковыжималки. Слон принес ему еще одно яблоко. Волк лег на пол и закрыл глаза.
Кузнечик сел на свою кровать. Ему очень хотелось посмотреть, что станет делать Вонючка, но он стеснялся. Это будет что-то очень шумное и стыдное, на что сбежится поглазеть весь Дом. Сиамцы нашли салатницу, капкан и половник и принялись, обходя Волка, собирать обрезки бумаг и закрывать банки с крас-кой.
– Четырнадцать посылок, – шептали они друг другу, облизываясь. Краса-вица благоговейно запустил соковыжималку. Слон держал кастрюльку и смот-рел, как она наполняется прозрачно-желтым соком.
Они ушли. Слон нес бутылку с соком. Красавица не нес ничего. Сиамцы несли то, чем собирались греметь. Красавица волновался. Он вписался в дверь только с третьей попытки, когда Сиамцы зажали его боками и вывели, как под конвоем.
Волк лежал на полу. Слепой – на своей кровати.
«Слепой и так все слышит», – подумал Кузнечик. Ему не надо никуда идти.
Он и здесь, и там одновременно.
Кузнечик сполз с кровати и сел на пол.
– Седой уезжает, – сказал он. – Навсегда. Его больше не будет в Доме. Он чего-то боится. Чего-то, что случится летом, перед тем, как старшим уходить.
Волк открыл глаза:
– Откуда ты знаешь? Ты что, говорил с ним?
Кузнечик кивнул.
– Он помнит прошлый выпуск. Тех, что были до них. Он говорит, что нет ничего страшнее последнего года.
– Это так, – приподнялся Волк. – Только странно, что он говорил о таком с тобой. Или ты подслушал?
– Нет. Он мне сам сказал. Только мне.
Волк опять лег.
– Все страньше и страньше, – пробормотал он.
Слепой закопошился на кровати. Встал с каким-то пыльным пакетом в ру-ках, подошел к Кузнечику, уронил на него пакет и вернулся на свое место. Куз-нечик удивленно принялся разглядывать дар Слепого.
– Что это? – спросил он, потыкав в пакет протезом.
Волк перевернулся, схватил подарок и заглянул внутрь.
– По-моему, это то, что ты хотел, – он вытряхнул на пол кассеты. Обо-дранные, частью без коробок, они лежали кучей, демонстрируя стершиеся надписи на боках.
– Твои «Дирижабли», – проворчал Слепой. – От которых у тебя мозги съезжают. Тот, кто дал, сказал, что это то самое.
– Спасибо, Слепой, – прошептал Кузнечик. – Где ты их взял?
– Подарили, – холодно отозвался тот. – Тот, кто не мог отказать.
Сразу стало понятно, что он говорит не о Лосе.
– Какая тебе разница? Ты радуйся.
– Еще один шантажист, – проницательно отметил Волк. – Много вас со-бралось на одну комнату.
«Это Череп ему их дал, – подумал Кузнечик. – Ведь Слепой носит его письма. Череп и не может ему отказать».
Слепой лежал, спрятав руки под мышки. Черные волосы блестели, лица не было видно.
– И кто это тебе не может отказать? – поинтересовался Волк.
Слепой не ответил.
Волк повернулся к Кузнечику:
– Он всегда молчит. Почти всегда. Иногда скажет что-нибудь – и опять молчит. Хотел бы я хоть один-единственный раз услышать продолжение. Просто чтобы знать, есть ли оно вообще.
Кузнечик помотал головой:
– Что ты хочешь услышать?
– Окончание фразы. Чтобы понять, что он имеет в виду. Я не про сейчас говорю, а вообще.
Кузнечик посмотрел на Слепого:
– Слепой всегда говорит понятно, – сказал он. – Даже когда молчит.
Волк скосил на Кузнечика рыжий глаз:
– Тебе понятно. Мне – нет.
– Вот когда ты молчишь, мне ничего не понятно, – признался Кузнечик. – Иногда, когда ты говоришь, тоже.
– Может, хватит? – спросил Слепой. – А то вы оба перестанете понимать, о чем говорите.
– Ты что-нибудь слышишь? – спросил Кузнечик.
– Весь Хламовник там. И много старших. Сиамцы уже вступили. Воют и стучат.
Кузнечик осторожно собрал кассеты обратно в пакет. Их было пять штук.
И только две в подкассетниках.
– Как же я буду их слушать? – огорченно спросил он. – На чем? Ведь у нас нет ничего такого.
– Там четырнадцать посылок отвоевывают, – напомнил Волк. – И насколь-ко я знаю Вонючку, среди них обязательно найдется что-нибудь, на чем можно слушать твои «дирижабли».
Кузнечик заволновался:
– Может, мне тоже пойти покричать?
– Там и без тебя много крику, – успокоил его Слепой. – Странно, что ди-ректор еще не сдался.
– Через полчаса пойдем, – сказал Волк. – Со свежими силами. Так будет больше пользы.
Кузнечик заглянул в пакет и еще раз пересчитал кассеты. Ровно пять штук.
Ни больше ни меньше.
– Что еще тебе говорил Седой? – вкрадчиво спросил Волк.
Кузнечик удивленно посмотрел на него.
– Что уезжает. Что здесь плохо пахнет. Что потом будет хуже. То есть он не совсем так говорил. Ну, в общем, про старших.
– Про наших дорогих кретинов, – уточнил Волк. – Понятно.
Кузнечик нахмурился.
– Почему ты так говоришь о них?
– Потому что это правда.
– И Череп кретин? – возмутился Кузнечик.
– Он – больше всех.
– Теперь давай продолжение. Как ты хотел от Слепого. Чтобы можно было понять. Почему они кретины. А потом, почему Череп?
– Мне нетрудно, – Волк смотрел на Слепого. – Дом один. И хозяин в нем должен быть один. Один вожак на всех.
«И Седой это же сказал, – подумал Кузнечик. – Или что-то похожее».
– Они потому и дерутся. Каждый хочет быть тем, про которого ты гово-ришь.
– Долго дерутся. Так долго, что можно уже и не драться. Это просто смешно, – Волк покачал головой. – Если среди стольких людей не нашлось ни-кого, кто прибрал бы к рукам остальных с их хотениями и нехотениями, все они ничего не стоят.
– Череп может прибрать всех к рукам!
Волк улыбнулся. Он смотрел на Слепого. Слепой лежал тихо. Может, слу-шал Волка, а может, далекого Вонючку.
– Странные у тебя мысли, – сказал Кузнечик.
– Это примитивные мысли, – признался Волк. – Детские. На них надо надстраивать этажи. Один, второй, третий, десятый… Тогда они приобретут мудрый вид. А пока старшие – это старшие. Можно только нежиться в их дыму и помирать от зависти, слушая их пластинки. Как один мой знакомый.
– Я не помирал от зависти. Я просто слушал!
– Зато я помирал, – признался Волк.
– Все равно, – упрямо сказал Кузнечик. – Череп не кретин. И Седой не кретин. Ты им просто завидуешь.
– Неужели вы сами ничего не слышите? – спросил вдруг Слепой.
Действительно, теперь было слышно. Отдаленные голоса и крики. Кузне-чик заглянул в пакет с кассетами, потом посмотрел на Волка.
– Ладно, пошли, – Волк встал с пола. – Поддержим собственнические ин-стинкты Вонючки. Чует мое сердце, после сегодняшнего митинга его перекре-стят.
– В крокодила? – предположил Кузнечик.
– Крокодил не подойдет. Крокодилы нажрутся – и спят себе, как убитые. А от него слишком много шуму. Не похоже, чтобы он когда-нибудь спал. Или наедался.
Кузнечик спрятал кассеты в тумбочку. Подальше от Сиамцев. Слепой остался лежать.
– Успехов вам, – сказал он лениво.
– Нам придется кричать? – спросил Кузнечик.
– Сообразно обстановке. Посмотрим и решим. Может, и не придется.
Волк пропустил его вперед и вышел следом.
Коридор был почти пуст, но в дальнем его конце, у дверей учительской, толпился народ. Они направились туда. Яркие майки и куртки на спинах стар-ших скрывали место действия не хуже забора. Вонючку видно не было, но было очень слышно. Жестяной грохот и крики «Долой произвол!» раскатывались по всему коридору.
Чем ближе подходили Кузнечик с Волком, тем громче становился шум.
Старшие не стояли на месте. Некоторые уходили, смеясь, но вместо них тут же подходили другие. Когда от группы старших отъехал колясник Улисс с брюзгливым лицом, Кузнечик с Волком быстро протиснулись на его место. Так им стало кое-что видно.
В тонких руках Чумных Дохляков покачивались транспаранты. Фокусник стоял, выпучив глаза и стиснув зубы, и держал свой транспарант выше всех.
Свекольного цвета Вонючка, увешанный значками, потрясал «посылками – хо-зяину!». Половинка простыни свисала с ручки так, что разобрать написанное было невозможно, и он просто размахивал ею как флагом. Сиамцы с застывши-ми лицами яростно барабанили в салатницу и в капкан. Слон с восторгом глядел на происходящее.
Вонючка монотонно завывал:
– Долой произвол! Долой воспитательское самоуправство! Долой!..
– Долой! – хором подхватывали остальные на выдохе.
Слон слабо подвывал. Красавица прятался в рядах колясников, пригибая голову, чтобы не бросаться в глаза. Хламовные стояли тут же полукругом, рас-качиваясь в такт жестяной дроби.
Старшие смеялись. Кузнечику показалось, что кричащих намного больше, чем должно было быть. Потом он с удивлением понял, что Хламовные тоже кричат.
– Долой учителей! – визжал Плакса.
– Мир во всем мире! – не к месту заходился Зануда.
Крючок размахивал костылем и требовал:
– Пространство – калекам!
Но Вонючка заглушал всех. С грохотом салатницы и гудением в жестяную трубу его вопли составляли адскую какофонию, вынести которую было невоз-можно.
Старшие смеялись и затыкали уши.
– Может, директор давно уже выкинулся в окно? – прокричал Волк в ухо Кузнечику.
Директор никуда не выбросился. Целый, хотя и зеленоватый, он появился в дверях учительской и замахал руками, пытаясь перекричать шум.
Директор был маленьким. Седая, воинственно торчащая борода делала его похожим на пирата, но он не курил трубку, не покрывал себя татуировками, и вообще если не считать головы – моряцкой, пиратской, волосатой – был ближе к гному, чем к пирату.
– Внимание малявкам! – крикнул старшеклассник Кабан, подняв два паль-ца. Старшие захохотали. Вонючка, красный и величественный, махнул лапкой, командуя остановиться. Сиамцы перестали стучать.
– Немедленно… Беспорядки… Молокососы… Прекратить! – прорвался сквозь всеобщий гвалт голос директора.
– Тишина! – скомандовал Вонючка.
Директор вытащил платок и вытер лицо.
– Если мне дадут возможность сказать, – он подождал, пока стихнет смех. – Я надеялся уговорить этого молодого человека поделиться с другими тем, что ему прислали. Но боюсь, что до его согласия я не доживу. Мы еще выясним, от-куда и как появились эти посылки. А теперь пусть он их забирает, и поскорее!
Сиамцы засвистели. Горбач зааплодировал. За спиной удрученного дирек-тора возник воспитатель Щепка с тележкой. Рядом шел Черный Ральф, спрятав руки в карманы, а замыкал шествие Лось с коробкой, набитой письмами. На те-лежке лежали свертки. Груда коробок в ярких обертках.
– Это что? Это откуда? – заинтересовались старшие.
– Это посылки хозяину, – объяснил Вонючка и кивнул Горбачу с Фокус-ником. – Принимайте добро.
Тележка перекочевала от Щепки к Горбачу. Фокусник сценичным движе-нием набросил на свертки простыню с надписью «Руки прочь от достояния учащихся!», скрыв их от посторонних глаз. Дохляки двинулись к Чумной, толкая перед собой тележку. Мальчишки Хламовника расступались, провожая их недоумевающими взглядами. Старшие, пропуская шествие, любовались Вонюч-кой и заглядывали под простыню.
– Крутой малявка, – уважительно заметил Хромой. – Далеко уползет!
Вонючка кивал и расточал зубастые улыбки.
– Минутку, – сказал он, останавливая шествие. – Один момент!
Он подъехал к тележке и порылся под простыней. Извлек самый маленький сверток в звездно-пупырчатой упаковке и бросил его Зануде:
– Это вам, ребята. За поддержку.
Старшие зааплодировали. Зануда ошарашенно уставился на сверток.
– Брось сейчас же! – прошипел Спортсмен, проталкиваясь к нему. – Брось подачку колясника! Быстро!
– Не брошу, – Зануда прижал сверток к груди. – С чего это? Сам бросай свои вещи, если не жалко!
Спортсмен влепил Зануде затрещину. Колясники возмущенно загалдели.
Догоняя Дохляков с тележкой, Кузнечик обернулся.
Директор все еще стоял в дверях учительской. Воспитатели с двух сторон похлопывали его по плечам. Директор пустым взглядом смотрел перед собой.
«Может, он все таки сошел с ума, – подумал Кузнечик. – Мало ли…» – Тележку вернете! – прокричал воспитатель Щепка, сверкнув стеклами очков. – Негодяи!