Дом, в котором...

Ветер звенел стеклом. С крыши капало. Слепой услышал тихое журчание и вздох Красавицы, который, не просыпаясь, устроился поудобнее в собственной луже. Вонючка посвистывал носом. Слепой крался между кроватями, прижимая к груди одеяльный сверток с кедами. Сиамцы лежали в одной постели, с точно-стью до сжатых кулаков повторяя одну и ту же позу. Волк наверху спал в об-нимку с гитарой. Когда он ворочался во сне, струны тихо гудели. Комнату за-полняли фантомы. Слепой их слышал. Каждый как призрачную песню.
Над спящим Красавицей снежной горой сверкала необъятная соковыжи-малка. Она работала без передышки, извергая разноцветные потоки, пахнущие фруктами. Потоки захлестывали кровать и спавшего в ней Красавицу, унося его, как на плоту, в апельсиновый океан, и скромная лужица мочи терялась в этом царстве соков, так что ее можно было не замечать.
Над постелью Фокусника шуршал звездным плащом человек в маске – по-велитель цилиндров и разрезанных пополам женщин в купальниках. Гром апло-дисментов невидимых зрителей распугивал соседних призраков.
Слон спал безмолвным холмиком. С верхних кроватей доносился шеле-стящий шепот. Их посещали родители Горбача. Безликие люди в ярких одеждах.
К их разговорам Слепой никогда не прислушивался. Наверху бывали только они и кошмары Волка. Темные коридоры-лабиринты, по которым Волк, лязгая зу-бами, убегал в пустоту, и куда за ним устремлялись тяжелые, грохочущие шаги.
Волк вскрикивал. Успокаивая его, тихо звенела гитара, привязанная за гриф к спинке кровати.
Миновав фантом соковыжималки, Слепой остановился. От кровати Кузне-чика донесся протяжный, бархатный голос старшеклассницы: «Слушай. Когда ты вырастешь, станешь, как Череп. Я это знаю, потому что я Ведьма».
Слепой шагнул, споткнулся о чей-то ботинок, и призраки снов исчезли, спугнутые шумом. Он толкнул дверь и очутился в коридорном блоке, на холо-дящем босые ноги полу. Надел кеды. И вышел в общий коридор.
Он шел, легкий, как перышко, в изжеванной одежде, с одеялом на плечах – плащом, подметавшим его следы. В одном месте он остановился, отколупнул от стены мажущийся, крошащийся кусок штукатурки и съел. Не удержался и отко-лупнул еще один. Чумазое лицо побелело от мела. Он миновал спальни старших и классные комнаты, поднялся по лестнице и прошел коридор воспитателей, чи-стый и сухой, где не было трещин в стенах и неоткуда было брать штукатурку.
За одной из дверей гудел телевизор, и Слепой задержался его послушать. Нако-нец он остановился у двери Лося. Осторожно нажал на ручку, хищно ссутулясь, приготовившись бежать при малейшем шорохе. Дверь открылась, и он вошел, вытянув руку, чтобы не стукнуться о дверь туалета, но она оказалась закрыта.
Он спокойно подошел к двери спальни и приник к ней, вслушиваясь в тишину и еле различимое дыхание спавшего внутри. Слепой слушал стоя, потом – опу-стившись на корточки, слушал как тихую мелодию, говорившую: «Ему хорошо, он спит и не видит снов», потом расстелил одеяло у порога и лег – страж и хра-нитель его сна, об этом никто не знал и никто не должен был знать. Из-под двери сочилась полоска света, о которой Слепой не догадывался. Но сон его был чуток, и когда за дверью раздался кашель и скрип пружин, он подскочил, как собака, услышавшая чужие шаги. Чиркнула спичка, зашелестели страницы. Слепой слушал.
Он читал долго. Читал и курил. Потом пружины опять заскрипели, осво-бождаясь от тяжести, и он пошел к двери, шаркая тапочками. Слепого сдуло под вешалку. Плащ и пальто сомкнулись и укрыли его, сжимающего скомканное одеяло. Лось прошел в туалет, ничего не заметив. Так же он прошел обратно, щелкнув выключателем. Дверь хлопнула. Слепой вынырнул из-под одежды, вернулся на прежнее место и, расстелив одеяло, лег. Полоска света под дверью исчезла. Опустив голову на ладонь, Слепой задремал. Сон его был прозрачен.
Выходя во двор, Сиамец Рекс первым делом обходил ловушки. Их было три, и две из них он сделал сам. Но сработала третья – та, на которую он рас-считывал меньше всего. Цементная яма. Непонятно было, кто ее выкопал и зачем, но ловушка получилась неплохая. Рекс побросал в нее рыбьи потроха, найденные на помойке, и прикрыл досками, пряча от посторонних глаз. Дожди мешали проверять яму каждый день, но иногда он о ней вспоминал. Потроха с каждым днем пахли сильнее. В одну из проверок, подойдя к яме, он услышал возню и тихое урчание.
Подкравшись, он встал на четвереньки и заглянул под доску. Пахнуло тух-лой рыбой. Облезлый от дождей и грязи рыжий кот зашипел на него, выгнув спину. Рекс радостно присвистнул и отполз прочь. Вернулся он с карманами, набитыми камнями. Кот, почуяв свою участь, попытался выскочить. Рекс сбил его обломком кирпича. Потом начал метать остальные. Доски мешали целиться, и камни летели мимо. Рекс боялся, что кот выскочит или начнет орать. Кот дей-ствительно начал орать, и его вопли привлекли внимание. Рекс не сразу заметил Хромого, а когда заметил, было уже поздно делать вид, что он очутился у ямы случайно.
Хромой – златокудрый горбун с неприятными глазами и вывернутой ногой – был из людей Черепа.
– Развлекаешься? – поинтересовался он, остановившись возле Рекса и за-глянув в яму.
Кот метался, штурмуя гладкие цементные стены. Может, он бы и выпрыг-нул, если бы не подбитая лапа. На трех ногах кот потерял прыгучесть.
– Доставай животное, – велел Хромой, закуривая.
Сиамец попятился. Хромой поймал его за шею.
– Я не могу. Там глубоко. Если убрать доски, он сам выпрыгнет.
Хромой промолчал. Рекс начал снимать доски. Убрав последнюю, посмот-рел на Хромого.
– Доставай, – сказал тот безразлично. – Пока я тебя самого не скинул.
Рекс нагнулся и заискивающе помурлыкал, но кот затаился, не подавая признаков жизни. Вздохнув, Сиамец начал сползать в яму. Прыгать он боялся.
Из-за ноги.
Хромой стоял на самом краю. Рекс покосился на него – на злую, безгубую прорезь рта – и, зажмурившись, рухнул на дно ямы.
Кот от его падения совсем обезумел. Рыжей молнией понесся по стенам, срываясь и мяукая. Рекс ощупал ногу и, убедившись в ее целости, попробовал поймать его, но кот не давался.
– Не могу поймать! – крикнул Сиамец. – Он царапается!
– Лови, – ответил непреклонный голос.
Кот выписывал вокруг Рекса летучие зигзаги. Рекс попробовал ухватить его за хвост. Извернувшись, кот полоснул когтями, со сдавленным воплем прыгнул Рексу на голову и выскочил из ямы. В руках у Сиамца остались рыжие шерстинки. Кошачьи вопли удалились в направлении гаражей и взмыли к небе-сам.
Рекс затаился, выжидая. Лицо и руки горели царапинами. Сначала наверху было только небо. Потом появился Хромой. Окруженный золотистым сиянием волос, в полосатом пиджаке цвета горчицы. Он держал обломок кирпича. Сиа-мец испуганно уставился на этот обломок.
– Поиграем, – предложил Хромой. – Ты будешь кот, а я буду ты. Очень интересная игра. Начнем?
Обломок кирпича полетел вниз. Вскрикнув, Рекс присел на корточки, при-крывая голову.
– Интересно, правда? – спросил его Хромой. – Только зря ты не уворачи-ваешься. Я ведь могу и попасть.
Швырнув еще два камня, Хромой выдернул Сиамца наверх за ворот. Про-вонявший рыбой, обмякший, как тряпка, Сиамец висел в его руке, закрыв глаза.
Но стоило Хромому положить его на землю, Рекс ожил и, переваливаясь по-крабьи, рванул к Дому. Хромой проследил за ним взглядом, сел на сложен-ные доски и закурил, стряхивая пепел в яму.
В Чумной комнате мальчишки перебрасывались боксерской перчаткой.
Транзистор кричал. Фокусник накрывал хомяка цилиндром, поднимал цилиндр – и грустно вздыхал. Хомяк, так и не привыкший к цилиндру, жадно ел карто-фельную шелуху, успокаивая нервы. Сиамец Макс в рубашке в горошек сидел на подоконнике, расплющив о стекло нос и губы, и тоскливо смотрел во двор. Ему было не по себе. Его даже тошнило от тревоги.
– А Слепой опять ночью уходил, – сообщил Вонючка, обнимая пойманную перчатку. – Интересно, куда?
– Очень хочешь знать – съезди за ним и посмотри, – предложил Волк.
Перчатка стукнула Волка по щеке, и он отшвырнул ее.
– И поеду, – пригрозил Вонючка. – Только он меня услышит. И пользы от моей поездки не будет никакой.
– Оставь бедного грызуна в покое, – попросил Горбач Фокусника. – Он из-за тебя ест, как сумасшедший.
– Значит, на него действует, – обрадовался Фокусник. – Может, он ест, чтобы не исчезнуть. Набирает лишний вес.
Вошел Сиамец Рекс. Исцарапанный и грязный, провонявший тухлой ры-бой. Не глядя на брата, прохромал к своей кровати и лег лицом к стене.
«Я знал, – грустно подумал Макс. – Что что-то с ним приключилось.
Что-то нехорошее».
Дохляки тактично ни о чем не спрашивали. Хомяк вперевалку убежал под кровать. Волк рисовал у себя на щеке татуировку.
Сиамец лежал тихо. Двигалась только его рука, бритвой выскребая на стене: «Смерть Хромому». Макс подошел к брату и заглянул через плечо.
Дом не спал. Может быть, спали учителя и воспитатели, собаки и телеви-зоры, но Дом не спал. В его недрах, под самыми корнями, рождалась музыка, просачивалась сквозь стены и потолки, и он еле заметно вздрагивал, сотрясае-мый ею. Все это шло из подвала.
По темным коридорам крались фигуры Чумных Дохляков. Тихо постуки-вал костыль Фокусника. Слон сопел под тяжестью Вонючки, сидевшего у него на шее. Цепочкой белых пижам они спустились по лестнице, отворили наруж-ную дверь и вышли во двор, черный от безлунной ночи. Такой же цепочкой прокрались к подвальным окнам и сели перед ними на землю, а потом легли. В подвале, оборудованном под бар, бесновались старшие. Окна вспыхивали оран-жевым и зеленым, стекла дребезжали от топота танцоров, в разноцветном ка-лейдоскопе метались темные фигуры. Замерев, мальчишки смотрели внутрь.
Прекраснее драк старших только их развлечения. Пивные оргии, фанта-стические танцы склеенных, колясочные вальсы и дикая, скрежещущая музыка, которую они непонятно где достают. Дохляки изо всех сил таращились в низкие окошки, уверяя друг друга, что в них что-то видно, хотя ничего кроме сменяв-шихся цветов разглядеть было нельзя. Зато можно было оглохнуть, ослепнуть и умереть от зависти. Они лежали, терпеливо уткнувшись носами в холодную подвальную решетку, моргали, ослепленные вспышками, и им казалось, что они и вправду что-то видят.
Лежа между Сиамцем и Фокусником, Кузнечик глотал цвета: оранжевый, зеленый, белый, синий… и воющую музыку. С каждым всхлипом песни на вы-сокой ноте он ждал, что вот сейчас, под вой и стон этого прекрасного шабаша, из подвального окна вылетит старшеклассница на метле и унесется в черное небо, рассыпая искры и дико хохоча. Конечно же это будет Ведьма… «ДАВАЙ! СКОРЕЕ!» – взвизгнула песня.
Она пробьет дыру в стекле, и за ней в эту дыру вылетят все остальные:
спланируют вровень с землей, а потом взмоют свечками – один, другой, третий… И понесутся среди туманных облаков, на лету превращаясь в веселых, лохматых чертей. Может после них на земле от них останутся оборвавшиеся амулеты… Песня была об этом. Старшие метались, раскачивались, загорались, окра-шиваясь в разные цвета, но оставались на месте, не могли улететь, как будто подвал держал их на привязи. Некому было разбить для них стекло.
«ДАВАЙ ЖЕ! СКОРЕЕ!» – звенело у Кузнечика в ушах. Цвета разрыва-лись вспышками:
Оранжевый!
Зеленый!
Белый!
Синий!
Он дышал ртом, сжавшийся, как пружина.
«ДАВАЙ!» Зеленый!
Белый!
Ахнув, Кузнечик перевернулся на спину и с размаху ударил каблуками бо-тинок в стекло. Оно зазвенело, осыпаясь, а Кузнечика подхватили с обеих сторон и потащили прочь, выдернув застрявшие между прутьев решетки ноги. Спустя несколько шагов он вскочил и, обгоняя всех, побежал сам, потому что песня продолжала кричать: «Скорее, скорее!» Только теперь это был призыв к бегству.
Они взбежали по лестнице (он, по-прежнему, впереди всех) и с грохотом про-неслись по коридору, спотыкаясь и хохоча. Троим хромавшим казалось, что они летят быстрее ветра, двоим, тащившим третьего, что они бегут быстро, и даже самому большому, жалобно кряхтевшему позади всех, казалось, что он бежит. А еще им слышался шум погони. Ворвавшись в спальню, они повалились на кро-вати и зарылись в одеяла, как ящерицы в песок. Их душил хохот. Они старались лежать тихо и только незаметно скидывали под одеялами ботинки. Упал на пол один ботинок, потом другой – всякий раз они замирали, прислушиваясь. Но бы-ло тихо. Никто не гнался за ними, никто не вошел проверить спят ли они на са-мом деле. Сдавленно дыша, они изображали спящих, пока им не надоело, потом медленно один за другим слезли с кроватей, сползлись на середину комнаты (к тому месту, где в их пещере во все вечера горел невидимый костер) и сели по-лукругом, поджав босые ноги.
– Зачем ты это сделал? – спросил Фокусник.
– Меня два раза уронили, – пискнул Вонючка. – Один раз на лестнице. Я мог разбиться насмерть.
Слон дрожал и сосал палец.
– Я хотел их выпустить, – объяснил Кузнечик. – В небо.
Руки Чумных Дохляков, грязные от лежания на асфальте и от ржавых ре-шеток, потянулись его ощупать.
– Эй, с тобой все в порядке?
– Это от туманного смотрения, – сказал Горбач. – Уж я-то знаю.
– Кто-то должен был их выпустить, – сказал Кузнечик. – На волю. Песня была про это.
Он замолчал, пытаясь расслышать песню. Через два этажа. Но теперь все было иначе, так, как будто где-то далеко просто слушали музыку. И никто нику-да не звал.
– Я бы что угодно отдал, чтобы стать взрослым, – простонал Сиамец, – и там. Как они. Я бы и сам чего-нибудь разбил. Ну почему мы растем так медлен-но?
– А я его узнал. Черепа, – похвастался Фокусник. – Правда-правда!
– Никого ты не узнал, – сказал Волк. – Хватит врать.
Красавица обнимал соковыжималку.
– Это было… как сок, – сказал он тихо. – Как будто все там облито соком.
Апельсиновым. Потом клубничным. Потом не знаю каким… – Когда мои письма дойдут, и у нас так будет, – пообещал Вонючка. – Все это ерунда. Подумаешь – ночные пляски. Хлещут пиво и завывают. Тоже мне веселье. У нас будет лучше.
– Их и сейчас слышно, – Волк поднял палец. – Там, внизу. Они, может, и не заметили, что у них стекло полетело. А может, им все равно. Когда они веселят-ся.
– Давайте мы тоже будем веселиться, – предложил Горбач.
– У нас нет девчонок, – сказал Кузнечик. – И подвала тоже нет. И проиг-рывателя с колонками. Но когда у нас все это будет, мы точно улетим, а не ста-нем топтаться на месте.
– Ага, – закивал Вонючка. – Ты шарахнешь ногой по стеклу – и мы улетим в небеса! В белых пижамах, как привидения. Главное, не забудь: ты нам обещал.
– Никто тогда не заставит меня носить пижаму, – проворчал Горбач. – Ко-гда я буду взрослый. Пусть только попробуют…  Кузнечик пробирался вдоль стены, наступая в сметенные опилки. По кафе стлался перламутровый дым, облачками переплывая от столика к столику. Из динамиков звучала музыка. Старшие общались, распластав на клеенчатых ска-тертях локти, сблизив патлатые головы, пуская дым из ноздрей. Он прошел ми-мо них тихо и незаметно и забился в угол между пластмассовой пальмой и вы-ключенным телевизором. Сел на корточки и застыл, переводя взгляд от одного стола к другому.
Это были обычные классные столы, застеленные клеенками. В углублениях для стаканчиков с карандашами стояли пепельницы. Старшие сами придумали это кафе и сами его обставили. Стойка – из ящиков, обтянутых ситцем. На ней шипели и плевались кофеварки, а рукастый старшеклассник Гиббон жонглиро-вал чашками, сахарницами и ложками, разливал, смешивал, взбивал и расставлял свои произведения по подносам.
Со стульев-вертушек на тонких ножках, расставленных по всей длине стойки, за ним следили жадные зрители. Ерзали вельветовыми задами по грибо-видным сидениям, ложились на стойку, размазывая коричневые полукруги ко-фейных следов, запускали пальцы в сахарницы. Такой шик был доступен только ходячим. Колясникам оставались столы.
С листа пальмы над головой Кузнечика свисала картонная обезьяна на шнуре. Он посмотрел на нее, потом перевел взгляд на старших. Динамики, при-шпиленные к стенам, зашуршали вхолостую. Далеко в клубах дыма за стойкой Гиббон вытер ладони полотенцем и сменил пластинку. Кузнечик уткнулся под-бородком в колени и закрыл глаза. Это была не та песня. Но он верил. Если си-деть долго и никуда не уходить, в конце концов они поставят ту самую.
За окнами быстро темнело. Большинство столов были заняты. Голоса старших гудели, сливаясь в шелестящий поток. Песня танцевала, постукивая жестянками и вскрикивая. Как будто целая толпа шоколадных людей в набед-ренных повязках, вертела задами и стучала пятками в песок, а ладонями – в бубны. Кузнечик нюхал кофе и дым. Может, кофе – взрослящий напиток? Если его пьешь, становишься взрослым? Кузнечик считал, что так оно и есть. Жизнь подчинялась своим, никем не придуманным законам, одним из которых был ко-фе и те, кто его пил. Сначала тебе разрешают пить кофе. Потом перестают сле-дить за тем, в котором часу ты ложишься спать. Курить никто не разрешает, но не разрешать можно по-разному. Поэтому старшие курят почти все, а из млад-ших только один. Курящие и пьющие кофе старшие становятся очень нервными – и вот им уже разрешают превратить лекционный зал в кафе, не спать по ночам и не завтракать. А начинается все с кофе.
Кузнечик сидел, положив подбородок на колени и сонно сомкнув ресницы.
Картонная обезьяна раскачивалась на шнуре. Кто-то подкинул пивную банку и поймал ее. По оконному стеклу побежали серебряные трещинки. Дождь. Раскаты грома заглушили музыку. За столами засмеялись и посмотрели на окна. Гиббон протер стойку. Кузнечик терпеливо ждал.
Шоколадные люди стучали и пели, неуемно жизнерадостные, не подходя-щие ни дождю, ни наступающим сумеркам, ни лицам за столами, подходящие только запаху кофе и его цвету, муляжу пальмы и картонной обезьяне. Почему никто не слышит, что они здесь лишние? Они и их солнечные песни?
Наконец, покачав бедрами и бубнами, кофейно-шоколадные исчезли, к ра-дости и облегчению Кузнечика, оставив только шуршание и треск затухающих костров. А потом и этот тихий звук перекрыл шум дождя, и, кроме дождя, не осталось ничего.
Гиббон сменил пластинку. Сквозь шорох дождя просочилась гитара. Куз-нечик поднял голову и насторожился. Голос он узнал сразу. Песня была другая, но голос – тот самый, что кричал из подвального окна. Кузнечик сел прямо. Го-лос шептал и стонал над столами и головами старших. Сквозь водные потоки и тучи выглянуло заходящее солнце, и комната стала золотисто-лиловой. Неважно, что это была не та песня. Кузнечику казалось, что и эту он знает. Знает, как са-мого себя, как что-то, без чего не было бы ни его, ни всех остальных. Вместо подвала было кафе, но голос все равно звал. Уйти куда-то через стену дождя.
Куда – никто не знает. И даже не надо разбивать стекло. Просто пройти сквозь него, как сквозь воду, а потом сквозь дождь – и вверх. Столы таяли клетчатой мозаикой скатертей, растворяясь в музыке. Время застыло. Дождь простучал по лицам и ладоням. Сиреневый свет исчез, золото растаяло. Только голова Кузне-чика золотисто светилась в темном углу – его голова и ресницы.
Песня закончилась, но у голоса на пластинке было еще много таких, для тех кто умел слушать, и Кузнечик слушал, пока Гиббон не сменил пластинку на другую, с другим голосом, не умевшим заставить себя узнать. Головы старших закачались, пальцы забегали, мусоля стаканы и наполняя пепельницы. Под сто-лами прошла кошка с блестящей спиной, прошла с жалобным мяуканьем, и ей бросили окурок и мятный леденец. Кузнечик вздохнул. В этой песне не было даже кофейных людей. В ней не было ничего. Просто пищала женщина. Две де-вушки с ярко-красными губами отъехали от своего стола. Одна подняла с пола кошку и прижала ее к груди. Кто-то включил свет – и сразу везде защелкали вы-ключатели. Над столами засветились зеленые зонтики торшеров. Женщина пела о том, как ее бросают. Уже вторую песню.
Кузнечик встал, отлипая от стены и от нагретого его теплом телевизора.
Пальма качнулась, и обезьяна перевернулась пустой задней стороной. Белой ни-тью он прошел между столами, разрезая дымную завесу подводного царства.
Подводного из-за зеленых торшеров и позеленевших лиц. Подошел к стойке и тихо о чем-то спросил. Старшие свесились со стульев-грибов, сказали:
– Что-что? – и засмеялись. Гиббон в белом фартуке посмотрел на него сверху, как на что-то не заслуживающее внимания.
Кузнечик повторил вопрос. Лица старших весело оскалились. Гиббон до-стал из кармана фломастер, почиркал им по салфетке и положил ее на край стойки.
– Прочти, – приказал он.
Кузнечик посмотрел на салфетку:
– Ведомый дирижабль, – прочел он тихо.
Старшие захохотали:
– Свинцовый! Дурачок!
Кузнечик покраснел.
– Почему свинцовый?
– А чтобы удобнее было стекла бить, – безразлично ответил Гиббон, и старшие опять захохотали.
Под их дружный хохот Кузнечик, мокрый от стыда, вылетел из кафе, пряча в зажиме протеза комок салфетки. Кто им сказал? Откуда они узнали?
В Чумной комнате по стенам летели звери. Подстерегая беспечных прохо-жих, в засаде прятался гоблин. Кузнечик сел перед тумбочкой, на которой стояла пишущая машинка, и разжал зажим. Салфетки не было. Кулак руки-не-руки не сжимался по настоящему. Кузнечик зажмурился, потом открыл глаза и отстукал на клавишах то, что помнил и без бумажки. Выдернул листок и спрятал в кар-ман. Он был расстроен. Дирижаблем. Потому что не мог понять: при чем тут дирижабль? Они толстые, неуклюжие, и давно уже вымерли. А еще тем, что старшие знали про стекло. Что это он его выбил.
– Самое обидное, – сказал Кузнечик, – самое обидное, что это кто-то из вас им рассказал.
– Чего? – переспросил Горбач, свесившись сверху.
– Ничего, – сказал Кузнечик. – Кому надо, тот расслышал.
Красавица был в бумажной короне с загнутыми краями. Он улыбался, но его улыбке не хватало зуба. Вонючка во второй такой же короне улыбался вы-жидающе и с интересом. Его улыбка была чересчур зубастой. Сиамец вырезал из журнала картинки. Он поднял на Кузнечика стылые глаза и опять защелкал ножницами.
– Кто кому чего сказал? – не выдержал Вонючка. – И кому чего надо было услышать?
Горбач опять свесился вниз.
– Про стекло, – сказал Кузнечик. – Что это я его разбил. Старшие знают.
– Это не я! – выпалил Вонючка. – Я чист. Никому никогда!
Сиамец зевнул. Горбач возмущенно завозился в одеялах.
Слон ковырял карман комбинезона.
– Я им сказал. Что Кузнечик… Очень хотел вас выпустить. Очень развол-новался. Я им так сказал.
– Кому? – Вонючка сдвинул корону набок и поковырял в ухе. – Кому ты это сказал?
– Им, – Слон неопределенно помахал рукой. – Большому, который спро-сил. И еще тому, который рядом стоял, ему – тоже. Нельзя было? Они не обиде-лись.
Незабудковый взгляд Слона устремился к Сиамцу, палец потянулся в рот.
– Нельзя было, да?
Сиамец вздохнул.
– Сильно досталось? – спросил он Кузнечика.
– Нет, – Кузнечик подошел к Вонючке и подставил ему карман. – Достань.
Я тут кое-что записал для твоих писем. Чтобы ты упомянул.
Вонючка рванул карман, выхватил бумажку и завертел в руках, внюхиваясь в написанное.
– Ого, – сказал он. – Ничего себе… Думаешь, нам это пригодится в хозяй-стве?
Горбач спустился со своей кровати, взял у Вонючки листок и тоже прочел.
– Дирижабль? Что это значит?
– Я, конечно, могу написать, что бедный парализованный малютка хочет заняться воздухоплаванием, – мечтательно протянул Вонючка. – Мне не трудно.
Но правильно ли это поймут?
– Это название песни, – перебил Кузнечик. – Или группы. Сам не понял.
Если, конечно, Гиббон не пошутил.
– Выясним, – Вонючка спрятал листок. – И напишем.
Слон тяжело протопал по журнальным обрезкам и остановился рядом с Кузнечиком.
– Я тоже хочу корону, – прохныкал он. – С зубчиками. Как у него. – Слон показал на Красавицу.
Вонючка протянул ему свою.
Слон спрятал ладони за спину:
– Нет! Как у него. Красивую!
Горбач снял корону с Красавицы и нахлобучил на Слона. Чтобы она не упала, ему пришлось ее приплюснуть. Сияющий Слон отошел от него, держась очень прямо.
– Обошлось без рева, – обрадовался Горбач. – Повезло.
Сев на свою кровать, Слон осторожно ощупал голову.