***
Весь мой путь до бюро лежал через центр города, и каждый второй обращал внимания сначала на чёрную рубашку, а затем на две розы в моих руках. Старые люди надолго заостряли взгляд на чёрной ленте у шипов, те, кто помоложе, удивлялись и старались не придавать этому значения, но все они выражали сочувствие, пускай и безмолвно.
Да вот только в гробу я видал это сочувствие. На душе было тихо и спокойно, как на дне колодца, а в наушниках играли «карлики три». Не могу сказать, что к похоронам я отнёсся наплевательски, но ни горечи, ни даже грусти мне испытать не удалось. Максимум досада.
Да и не было в том моей вины. Ну проходил с человеком пять лет в школу. Ну учились в одном классе. Много ли толку, если дальше «Привет-пока» наше общение не заходило? Так что вся эта скорбь в глазах прохожих была ни к чему, хоть и была приятна.
К агентству я подошёл вовремя, ровно в двенадцать, впервые за последние года три не опоздав. Солнце жарило беспощадно, отчего чёрная рубашка стала казаться пуховиком, но стоило мне увидеть количество народу, как погода тут же ушла на второй план. Одноклассники, одногруппники, подруги покойницы, подруги её бабушки, родственники- тут были все, от млада до велика, человек под сотню. Не без труда найдя знакомых, я наконец почувствовал, как к горлу подступил ком. Видеть вечно спокойных как удав М. и В., ныне плачущих друг у дружки на плечах было больно, так же как и жизнерадостного А. серьёзным и поникшим.
Чтоб не стоять как идиот с парой роз, было решено избавиться от них, подарив покойнице. Я медленно побрёл внутрь агентства. Мне казалось, что ничего тоскливей сегодня уже не будет, но ждавшее меня внутри...
Антон Белогай однажды побывал в параллельном мире, где «крики матерей- это наград и приятный фон». Что ж, переступив через порог бюро, я оказался в мире, где крики матерей- это остро наточенные ножи, пронзающие сердце.
Мужчины и женщины, дети и старики, родственники и друзья- все рыдали в надрыв, создав в комнате один общий вопль несчастья. Вой нескольких десятков голосов бил по ушам и был попросту невыносим, сжирая изнутри. В нём было столько горечи и скорби, что глаза сами собой стали покрываться пеленой из слёз. Я не вытерпел, быстро поставил цветы в вазу и вышел из здания.
На душе будто кошки нагадили, а от возвращения к знакомым лучше не стало. Обстановка оказались нестерпимой не только для меня, так что мы всей гурьбой отошли покурить за угол. Там уже мне стало спокойней, ровно как и многим, так что речь зашла о покойнице.
Рассуждать стали о причине смерти. Пара человек была свято уверена в версии о наркотиках, с чем было действительно трудно поспорить: всё-таки в шестнадцать лет тромб не образуется по щелчку пальцев. Да, строить подобные догадки было некрасиво, и это ещё мягко говоря. Всё-таки копаться в грязном белье всегда было занятием сомнительным, а делать это в сторону покойника... Попахивало некрофилией.
Но это всё было уже неважно. Именно «неважно» меня пугало больше всего и поражает до сих пор. Мы выпустились год назад, и каждый из нас, каким бы отбитым он не был, каждый готовился ко взрослой жизни, строил планы на будущее, обучался где-то. Но в сторону покойницы это теперь не имеет никакого смысла. Толку от её планов, если она больше не сможет их реализовать, толку от её идей, если они ушли за ней в могилу? Да в конце концов, какой теперь прок от её личности и характера, которые она формировала все эти недолгие шестнадцать лет?
Умерла и ничего после себя не оставила. Вот самая страшная смерть.
Я тоже человек. Я тоже умею мыслить, умею формулировать свои мысли, у меня есть характер и личность, интересные некоторым моим друзьям. Но вот представим, что завтра я умру. В таком случае есть во всём вышеперечисленном смысл? Есть ли польза от всего, что я взращиваю семнадцать лет? Безусловно, когда ты умираешь хотя бы в сорок, заимев детей и семью, то толк появляется: твоя фигура будет служить хорошим/плохим примером для подрастающего поколения, может, если повезёт, даже не для одного-двух человек. Но она то умерла даже не в двадцать. Получается что, её и не было по сути?
Кто-то может возразить, что покойница оставила после себя воспоминания. Да, не спорю, она общалась с людьми, имела друзей и подруг, влияла на них, помогая уже им формировать свой характер. Наверняка все те эмоции, которые они пережили вместе, сильно отразятся на них в будущем. Но неужели это- вся роль человека в жизни? Просто появиться на некоторый срок, поплясать как клоун и уйти? Не думаю, что она желала побыть расходным материалом.
Но главный вопрос всё же в том, что уже и неважно, что она желала. Она умерла, а значит все переживания и мысли потеряли какой либо вес.
Собственно потому я сейчас и сижу в час ночи, строча карандашом свой поток мыслей. Пусть эта кривая перепись гноится где-то на глубинах ватппада, фикбука или какого-нибудь другого уёбищного «сайта для писателей». Всяко лучше, чем унести за собой в могилу.
Впрочем, вернёмся к похоронам. На отпевание сходило всего пара человек, и меня среди них не было. Людей в комнате было столько, что не протолкнуться, так что решение дождаться пока батюшка закончит читать свои заклинания, а уже потом глянуть на покойницу показалось разумным. Занесся цветы, увидеть я её не смог (народу уже тогда была уйма), оттого и появилось довольно странное желание рассмотреть всё в деталях, да такое сильное, что ходить пришлось аж три раза. За такое даже несколько стыдно, всё-таки труп- это не экспонат в музее, но что сделано, то сделано.
Первый мой заход был ужасным. Всё тот же вой и рёв стоял в комнате, хотя уже и был тише. Я подошёл к покойнице, и одного взгляда на бледное как простыня лицо хватило, чтоб всё тело покрылось мурашками. Глаза и рот у неё были чуть приоткрыты, виднелись радужки и зубы. Сердце моё плюхнулось куда-то в желудок, ноги стали подкашиваться. Я простоял с полминуты и тут же вышел, твёрдо решив, что никакое кладбище мне к чёрту не сдалось.
Но стоило мне выйти и подышать свежим воздухом, как внутри вновь что-то закололось и меня охватило желание вернуться. Я всё-таки осознал, что она мертва. Это сложно объяснить, будто сошло озарение. Я наконец-то понял ситуацию, понял, что её больше нет, но это лишь сильнее разожгло любопытство.
Второй мой заход оказался ещё хуже первого. Во-первых, меня с самого начала потянуло дотронуться до мёртвой. Просто прикоснуться к ней. Моего воспитания и сдержанности хватило, чтоб не допустить этого, но жаждал я тогда этого больше всего на свете. Как ребёнок познаёт мир, засовывая всё в рот, так и я хотел познать смерть, ощупав труп. Позже меня даже угораздило вякнуть, что мне хотелось бы держать у себя дома мёртвого как домашнего питомца, и всё из-за чёртового любопытства. Мне банально не верилось, что человек может быть неживым, что может не реагировать на мои действия, может не выражать никаких эмоций. Это всё слишком странно и ненормально. Какой это тогда вообще человек? Разве что мёртвый...
Окружившие меня люди быстро вставили мне мозги на место. В первый заход я даже не обратил на них внимания, только на то, что их стало меньше и вой стал потише. Теперь же я не был тет-а-тет с покойником, теперь я наблюдал за чужими, искренними страданиями, и знаете, это нихуя не просто.
Больнее всего было смотреть на отца семейства. Видно, что мужик крепкий, как по телосложению, так и по характеру, отчего его слёзы жгли меня огнём. Здоровый как бык, он рыдал взахлёб над трупом дочери, буквально умоляя всех поехать с ними на кладбище. «И поесть найдём, и выпить, только поедемьте с нами, Бога ради»- слова, показавшие мне всю глубину его горечи. Человек прекрасно понимал, что большинство здесь как я: пришли, просто чтоб прийти. Девяносто процентов находящихся не могли и наполовину прочувствовать боль отца, но он всё равно взывал о помощи.
Признаюсь, мне было сложно отказываться. Пускай я и видел его в первый, а может и последний раз в жизни, но оставлять его один на один с таким горем казалось бесчеловечно.
Третий мой заход был невзрачный. Всё те же чувства, но в меньшей доле. Никаких шокирующих вещей или деталей я больше не приметил, так что можно сказать он и был моим прощанием. Через пару минут гроб загрузили в катафалк и народ стал расходиться. Первый грузовик везущий до кладбища наполнился сразу, так что сомнений по поводу поездки у меня не осталось. Пусть родственники простятся с покойницей в последний раз среди других могил. Мои же пути с ней расходятся здесь, на улице Ур. у дома пятьдесят три.