Песнь забвения

«Удачного тебе первого учебного дня! Давай потом встретимся — расскажешь, как всё прошло!»

Сообщение со странным лягушачьим смайликом от Джинджер уже воспринималось почти привычно. Я только отправил короткое «ок» и погасил экран, возвращаясь к решению своей первоначальной проблемы — отросших волос.

Ножницы в моей руке блеснули, и сухой, хлёсткий звук разреза прорезал вязкую тишину. Чёрные пряди падали на пол — лёгкие, как вороньи перья. Они скользили по деревянным доскам, будто тени, отрывающиеся от меня.

Я взглянул в зеркало. Отражение смотрело в ответ, но я едва узнавал его. Веснушки на скулах казались чужими отметинами, глаза — тусклыми: раньше были как море, а сейчас словно дождливое небо. Кожа стала ещё более бледной, каждая вена и шрам словно так и просились показаться миру.

— Поверить не могу, что прошло всего-то 3 недели с момента моего переезда. И уже полторы недели я живу с маленькой феей. Сказал бы кому — заперли бы в психушке.

Я провёл ладонью по неровным, торчащим волосам, натянул рукава свитшота до самых пальцев. Хотелось исчезнуть. Спрятаться — в одежде, в отражении, где угодно.

— Выглядишь так, будто тебя ведут на плаху, — тихо сказала Лили.

Она сидела на своей новой кукольной кровати — лёгкая, словно сотканная из воздуха и света. Босые ножки болтались, крылья дрожали, бросая серебристые блики на стены. Воздух вокруг неё мерцал, как от пламени свечи.

— Сегодня и есть казнь, — пробормотал я. — Первый день в школе.

Собственный голос звучал глухо и устало. Контракт «верного слова» не позволял мне лгать ей — или Джи с Ривером. Даже в мелочах. И каждый раз, когда я говорил правду, будто на исповеди, внутри что-то выворачивалось. Лучше бы солгал. Спрятался за маской. Но не мог.

— Не проще было бы сходить к парикмахеру? — её голос был мягким, почти заботливым.

Я скривил губы в не то улыбке, не то гримасе, не отрывая взгляда от зеркала.

— Терпеть не могу, когда кто-то лезет к моим волосам. Пусть лучше я всё испорчу сам, чем отдам голову чужим рукам.

Она фыркнула, но промолчала. В её взгляде промелькнула жалость — и стало только хуже. Мне не нужна жалость. Мне вообще ничего не нужно. Тишина между нами натянулась, звеня, как струна. Лили качала ногами, будто собираясь что-то сказать.

— Мне стоит пойти с тобой, — произнесла она наконец. — Мне же не трудно. А сидеть здесь я всё равно не хочу.

— Лили... — я положил ножницы на стол, стараясь не смотреть ей в глаза. — Это плохая идея.

— Почему? — в её голосе зазвенела обида. — Я не мешаю. Я буду рядом, если станет страшно.

— Я обещал твоим сёстрам беречь тебя. Школа — не место для... — слова вырвались резче, чем хотелось. Я споткнулся. Для кого? Для феи ростом с ладонь? Для существа, которое видим только я, Джи и Ривер? — ...для тебя, — закончил я глухо.

Её лицо дрогнуло, крылья взметнулись. Книги на полке качнулись, едва не рухнув.

— Почему ты думаешь, что я слабая?! — её голос звенел, как колокольчик, но в нём звучала злость. — Я могу быть полезной! Я могу... — она запнулась, затем выдохнула с вызовом: — Я могу спрятаться в предмете, который ты всегда будешь носить с собой. Никто меня не найдёт!

Я обвёл взглядом серую комнату: кровать, стол, гитара в углу, пыльный телефон на тумбочке. Всё чужое, лишнее.

— Тут нет ничего. Разве что гитара... Но тащить её в первый день? Подумают, что я «не такой, как все». Или, в худшем случае, террорист — и меня повяжут.

Лили прижала колени к груди, её голос стал тише, но упрямее:

— У каждого есть что-то своё. Не верю, что у тебя нет ничего.

Я открыл рот, чтобы ответить — и дверь распахнулась...

Я открыл рот, чтобы ответить — и дверь распахнулась. В дверном проёме стоял Ривер так, будто был здесь хозяином. Улыбка — наглая, уверенная, завораживающая.

— Поздравляю, родители, наверное, уже думают, что малыш Эл разговаривает с призраками, — сказал он. — Что обсуждаем? Спасаем мир?

— Ага, — буркнул я, опуская глаза. — Стратегическое совещание.

— По лицу вижу, что совещание так себе. Чё с тобой? Ты выглядишь так, будто тебя ведут на эшафот.

Я хотел отмахнуться, но внутри стало ещё хуже. Он прав. Каждый их взгляд напоминает: я открыт, как на ладони. Я не могу им врать. Даже защищаться ложью. Ривер ввалился внутрь, словно не было ни дверей, ни чужих границ. Бросил рюкзак у кровати, сел на край и беззастенчиво разглядывал меня, как будто я был странным экспонатом в музее. В тусклом свете лампы блеснула его серьга — маленькая точка света, от которой Лили не могла оторвать взгляда.

— Ты и правда похож на узника, — Ривер усмехнулся, склонил голову. — На стильного узника, с новым прикидом.

Я сжал зубы. Узника... да, именно так. Рядом с ним я правда чувствую себя в цепях. Мы вроде бы и братья, но будто из разных миров. Ривер — светловолосый, кареглазый, лучащийся этим проклятым добродушием. Люди тянутся к нему автоматически, словно к огню. С ним всегда хотели дружить, ему улыбались даже незнакомые прохожие, а меня терпели просто потому, что я — «брат Ривера». Я всегда казался чужаком. Я не старался — но всё во мне будто кричало: «держись подальше». Даже в новой школе я уже могу предвидеть это: «Смотрите, это же Ривер Элдемор! Какой он классный, и какой его брат... обычный». Они будут сравнивать, и я это знаю.

Лили всё кружилась вокруг Ривера и рассматривала его ухо, и тут её словно озарило.

— Элиас, вот оно! Что-то маленькое и всегда при тебе! Серьга — идеальное хранилище для меня!

— Серьга?! — я чуть не захохотал, но это был смех, словно на грани срыва. — У меня даже уши не проколоты.

— Так это дело пяти минут, — легко бросил Ривер, словно речь шла о смене футболки.

И тут во мне что-то рвануло.

— Отлично! Давайте добавим ещё одну деталь, чтобы все видели, как я стараюсь быть чем-то похожим на старшего брата. Чтобы было ещё проще сравнивать! «Смотрите, у Ривера серьга, и у его мрачного братика тоже, только на нём всё выглядит как у могильщика!»

Слова звучали жалко, злые, но они вырвались сами. И были правдой. Я не хотел носить его отражение. Я не хотел, чтобы меня снова ставили рядом и говорили, кто «лучше».

— Это не для того, чтобы быть похожим, — тихо возразил Ривер. — Это для дела.

— Для дела? — я сжал кулаки. — Для тебя всё «для дела». Для меня это очередное клеймо на лбу! Может, и табличку мне повесить: «сравни меня с Ривером»?!

Внутри всё кипело: злость, отчаяние, страх. Я не был бунтарём, не был хладнокровным красавчиком — я был всего лишь пятнадцатилетним парнем, который думает, что легче просто исчезнуть, чем вписаться в этот мир.

— Ненавижу вас, — прошептал я, и горло сжало так, будто я проглотил осколки стекла. Но слова всё равно вырвались — контракт не оставил выхода.

Лили побледнела, крылья дрожали. А Ривер смотрел прямо, с этой своей спокойной, жестокой решимостью.

— Ненавидь, — словно поставив печать, Ривер пожал плечами. — Но сделать надо.

И я понял — как всегда, выхода нет. Надо заткнуться. Он и так переступил через себя, познакомившись с Джинджер и заключив контракт. Узнав об этом, Селин и Натан уже бы убили Джин. Но он хранит это в секрете ради меня, ради моей спонтанной просьбы. Потому что он добрее. Лучше, чем я. И может сделать что-то стоящее ради близких.

Ривер быстро сходил за иглой и антисептиком. И вот я сижу на стуле, готовясь к новой пытке. Игла блеснула в его руках. Я почувствовал, как к горлу подступает паника — словно мне снова пять лет, и кто-то тянет руки к лицу.

— Не дёргайся, — бросил он почти спокойно.

— Да пошёл ты, — выдохнул я, но сидел, вцепившись в край стула. Потому что выбора не было. Контракт не позволял даже соврать: «я готов».

Боль пришла мгновенно, резкая, как удар током. Кожа вспыхнула жаром, я дёрнулся, но Ривер удержал. Игла вошла до конца, и в голове вспыхнула белая пустота. Я зажмурился, чтобы не закричать. Всё это длилось секунды. Но для меня — вечность.

В каждой вспышке боли я слышал внутренний шёпот: «Ты ничто. Ты просто копия. Тебя лепят по чужому образу».

— Готово, — сказал Ривер. Его голос звучал так буднично, будто он починил стул, а не вогнал иглу в моё тело. — Сиди смирно. Сейчас вставлю серьгу.

Металл коснулся кожи — прохладный, чужой. Камень лёг в мочку, и жжение сменилось пульсирующим откликом. Как будто под кожей поселился кусочек льда. Я осторожно дотронулся до уха — палец дрожал. Отражение в зеркале встретило тем же: усталые глаза, пару синяков, но теперь — с крошечной деталью, которая меняла всё. Серьга с голубым камнем. Чужая. Не моя.

Лили вспыхнула радостным светом, её крылья звенели в воздухе:

— Получилось! Я чувствую! Теперь я смогу быть рядом!

И она растворилась в камне, оставив после себя едва уловимое тепло. Как будто под сердцем поселился тихий огонёк.

«Не переживай, Эли, теперь я буду с тобой», — прозвучало где-то внутри меня.

— Видимо, Лили уже устроилась, — проговорил Ривер, и его голос был непривычно мягким. — Теперь ты не один и больше никогда не будешь одинок.

Я глянул на него и едва не зашипел в ответ.

«Не один? А разве я когда-то был „с тобой"? Ты — солнце, а я — тень от него. Ты — тот, кому верят, кого любят. А я — тот, кого сравнивают и не выбирают».

«Я всё слышу и чувствую. Он переживает за тебя».

«Я теперь что, даже подумать о чём-то не смогу один?»

«Да, можно и так сказать. Я сама не ожидала, что наша совместимость будет такой сильной».

Я отвернулся к зеркалу. Серьга блеснула холодно, будто высмеивая меня. Я видел в отражении не украшение, а клеймо.

— Отлично, — пробормотал я, голос срывался. — Теперь у всех будет повод сказать, какой я урод рядом с тобой.

Ривер вздохнул, но ничего не ответил. Он просто хлопнул меня по плечу и сказал:

— Погнали, Эл. В новой школе нам нужно быть вместе.

Вместе. Слово, которое резало по живому. Я натянул рюкзак и посмотрел ещё раз в зеркало. Голубой камень сверкнул в ухе, и внутри поднялась волна — смесь боли, злости и какой-то странной, жалкой надежды.

«Может, правда... я теперь не совсем один?»

Но даже эта мысль звучала чужой, как и всё, что со мной происходит.

Время 8:40. Лейкленд встретил меня не просто холодом — он обрушился, обвил сыростью и ветром, как старый недовольный призрак, который слишком долго ждал, чтобы наконец отвести взгляд от своих теней. Осенняя Шотландия пахла мокрым асфальтом, тлеющими листьями и обещанием чего-то неизведанного. Ветер скользил по лицу ледяными пальцами, шепча тревожные слова, которых я не мог разобрать. Я утонул в капюшоне, стараясь спрятаться от чужих глаз. Серьга в ухе давила, не просто напоминая о своей чуждости, а будто оставляя на коже клеймо: «чужой».

— Эл, это всего лишь школа. Расслабься, никто тебя там не убьёт, — поддразнил Ривер, шагая рядом.

— Всего лишь школа? — фыркнул я. — Ты хоть раз заходил туда, где тебя изучают, как под микроскопом?

— Я туда не захожу, я туда вваливаюсь, — ухмыльнулся он. — Для меня школа — это место, где я думаю только о том, как утереть нос противникам в следующей игре по регби.

Школа уже маячила за углом. Серые стены, тёмные, мокрые после ночного дождя, щели между камнями, где прятался мох, выглядели холодными и неприступными. На крыльце толпились ученики: кто-то сидел на ступенях с бутербродом, кто-то оживлённо переговаривался, и всё это сливалось в гулкий шум. Запахи смешивались: сладкий — от булочной, дым сигарет, пот и резина спортивного инвентаря.

Я остановился. Дыхание сбилось. Внутри всё сжалось в комок: казалось, шумный, огромный мир пытается втиснуться в меня, но места там нет. Серьга дрожала, а голос Лили мягко разлился в груди:

«Просто смотри. Просто дыши. Ты не один».

Я вдохнул медленно, стараясь поймать ритм шагов, звонкий смех, скрип обуви по каменным ступеням. Всё казалось слишком быстрым, слишком громким, будто мир ускорился, а я остался в другом потоке времени. Ривер шёл рядом — уверенный, ленивый, словно центр этого вихря.

— Видишь? — сказал он. — Все заняты собой. Никому до тебя нет дела.

Но я чувствовал иначе. Взгляды скользили по мне, задерживаясь на серьге, на капюшоне, на волосах. Кто-то шепнул подруге — та хихикнула. Сердце колотилось, ладони вспотели. Я сунул руки глубже в карманы, и Лили снова тихо напомнила:

«Пусть смотрят. Ты же знаешь: не они решают, кто ты».

Мы поднялись по ступеням. Дверь перед нами была огромной, тяжёлой — границей между старым миром и новым. Я коснулся серьги: камень был тёплым, пульсирующим, словно живым. Я глубоко вдохнул, обвёл взглядом толпу, серые стены и шумное движение. Каждый шаг казался тяжёлым, будто я переступал через собственный страх. Но Лили была рядом. Шёпот в голове напоминал: «Ты не один».

Я сделал шаг. Толпа старшеклассников мгновенно окружила нас. Мяч пролетал через площадку, звонкие голоса создавали вихрь, и Ривер, как будто по волшебству, проделал нам путь, не задевая никого.

— Доброе утро, блондиночка! — раздался звонкий голос. — Готов открыть сезон «Диких Воронов»?

Я вздрогнул и обернулся. Лиам, высокий и уверенный, уже положил руку на плечо Ривера, а за ним подтянулись другие ребята. Их смех и уверенность наполняли воздух, как солнечные лучи сквозь утреннюю прохладу.

— Эй, ты новенький, — сказал Лиам, бариста кафе «Бельмос». Он похлопал меня по спине, словно я его старый друг, хотя это было далеко не так. — Рад тебя видеть и... О! Классная серьга! Заделался в плохиши?

Ком встал в горле, хотелось в этот же миг испепелить всех присутствующих, но вместе с накатывающей злобой пришёл стыд. Они все были старше, увереннее, а я — лишь какой-то школьник по сравнению с ними. Впрочем, это тоже было правдой.

— Ладно, ладно! Пойдём лучше, покажем тебе школу, — предложил Ривер, ведя меня к старому крылу.

По пути ребята рассказывали истории о каждом коридоре, кабинете, о традициях, а я ловил их слова, словно пытался удержать каждую крупицу уверенности.

— Продолжай традицию Элдеморов! — улыбнулся Каллум, как я понял из их разговоров, нападающий фланкер в команде «Диких Воронов» и, собственно, друг Ривера. — Твой отец играл в регби, а мать Ривера была в группе поддержки. Эх, помню фотографии со времён её учёбы, был бы я там...

— Нет, — сухо отрезал я. — Даже не думайте, что я вступлю в команду, где когда-то играл мой отец.

— Да ладно тебе, ты ж прям вылитый воронёнок! Впишешься лучше некуда и станешь нашим маскотом! — Лиам запустил руки в мои волосы, и во мне вспыхнула ярость. Я почувствовал, как глаза заболели, и мгновенно убрал его руку:

— Не смей ко мне прикасаться, — слова вырвались из горла рыком.

В тот же миг я ощутил Лили.

«Тише. Успокойся. Глаза тебя выдают, они горят. Тише».

Я сделал глубокий вдох и выдох, стараясь поймать свой ритм. Шагнул внутрь старого крыла. Скрип половиц, запах старых книг, шелест листьев за окнами — всё казалось почти осязаемым. Лиам и его команда отбросили попытки разговаривать со мной, как с Ривером, и просто шли рядом, переговариваясь между собой.

Мы подошли к кабинету истории. Дверь была приоткрыта; изнутри доносились голоса и скрип стульев. Я глубоко вдохнул, собирая себя в комок. Учитель, мужчина средних лет с внимательным взглядом, посмотрел на меня, слегка приподнял очки и кивнул:

— Доброе утро, — начал мистер Маклеод, проводя взглядом по моему лицу, а затем глянул на команду «Воронов», давая знак, что они могут уйти. — Итак, класс, прошу вашего внимания. Новый ученик — Элиас Элдемор. Поприветствуйте его.

Я кивнул, ощущая странный коктейль тревоги и любопытства. Сердце колотилось, ладони потели. Учитель показал рукой на место в середине класса. Я сел, стараясь дышать ровно. Сердце билось быстрее, но рядом, в голове, Лили мягко шептала:

«Всё нормально. Просто смотри. Просто дыши».

Посадив меня за пустующую парту перед собой, учитель записал на доске тему урока. Несколько учеников кивнули, остальные шептались между собой. Я чувствовал, как мир чуть-чуть расправляет свои края, а я постепенно встраиваюсь в этот поток, наблюдая, слушая, пытаясь найти своё место.

Урок тянулся как вечность. Каждое слово учителя скользило мимо, не задерживаясь в голове. Я пытался сосредоточиться на датах и событиях, но шёпоты вокруг, взгляды, еле слышный смех цепляли меня, будто мелкие крючки. Сердце колотилось с каждым этим звуком всё сильнее. Даже страницы учебника казались слишком яркими, слишком шумными, словно сами пытались привлечь моё внимание.

Я сжал руки на столе, стараясь не поддаваться тревоге. В голове мелькнул голос Лили:

«Не спеши. Просто слушай».

Минуты растягивались, а пространство вокруг будто расширялось — стены, ученики, голоса давили, не позволяя расслабиться. И когда наконец прозвенел звонок, он стал долгожданным вздохом свободы.

Я тяжело выдохнул, наблюдая, как коридор постепенно пустеет. Тишина старого крыла была почти осязаемой: скрип половиц, шелест листьев за окнами, запах старых книг и пыли. Проходя мимо кабинетов, я заметил на стенах чёрно-белые фотографии выпускников. Казалось, что их лица следят за каждым моим шагом.

Лили мягко хихикнула:

«Не пугайся. Это всего лишь тени прошлого. А мы живём сейчас».

Дверь с табличкой «Библиотека» притянула взгляд. Я толкнул её — и окунулся в тёплый запах старой бумаги и дерева. Полки тянулись до потолка, книги стояли ровными рядами, а сквозь узкие окна пробивались тонкие лучи света.

— Здесь... странно, — шепнула Лили. — Я чувствую что-то необычное.

В углу стояла стеклянная витрина с пожелтевшими листами, покрытыми непонятными символами. Они казались живыми, словно смотрели на меня в ответ.

«Что это?» — подумал я.

«Ты понимаешь больше, чем думаешь... Почти как твой почерк. Но это писал как будто и ты, но другой ты... в другом времени», — тихо ответила Лили.

«Что? О чём ты вообще?» — нахмурился я, пытаясь уловить смысл её слов.

«Эли... понимаешь... как бы объяснить... — Лили тяжело вздохнула где-то рядом с сердцем. — Слишком сложно. Контракт на контракте. Я постараюсь рассказать позже. Мне надо подумать, чтобы не нарушить его...» — её голос звучал наполовину взволнованно, наполовину таинственно.

И тут между рядами книг появилась женщина. Невысокая, с короткими светлыми, почти серебристыми волосами — в рассеянном свете они казались нитями зимнего инея. Она двигалась так тихо, что я не услышал её шагов. Глаза — глубокие, ясные — прожигали пространство насквозь.

— Молодой человек... — её голос был мягким, почти шёпотом, но в нём скользила едва заметная тень строгой задумчивости. — Интересует эта витрина?

Я кивнул, чувствуя, как в груди что-то ёрзает, словно сама витрина ждала моего взгляда.

— Это кельтские руны, — продолжила она, наклоняясь ближе. Запах старой бумаги смешался с лёгким ароматом трав и воска. — Найдены на территории Лейкленда несколько десятилетий назад. Сначала это были обереги, потом — письменность. Говорят, они могут приносить удачу... или любовь. Но их сила проявляется только для тех, кто способен видеть больше, чем остальные.

Я всмотрелся в символы, и внутри что-то тихо шевельнулось: они казались живыми, будто читали меня.

— Они действительно были найдены здесь? — спросил я, голос дрогнул.

— Да... — она провела пальцем по стеклу, и свет лампы на миг заиграл на её коже, как странное предзнаменование. — Эти руны немного отличаются от других находок по Шотландии. Учёные называют их «особым почерком». Но я знаю, кто их написал. И однажды, возможно, это узнаешь и ты.

Я замялся, не зная, что ответить, ощущая странное тепло и лёгкое напряжение.

— Мисс Стюарт, — наконец сказала она, улыбнувшись так, что улыбка была и тёплой, и загадочной. — Библиотекарь Лейклендской школы. Приятно познакомиться, Элиас Элдемор.

Я кивнул, а ноги сами понесли меня прочь. Закрыв за собой дверь, я ощутил, как библиотека будто обвила меня своим дыханием — смесью волнения, лёгкого страха и внутреннего покоя.

После первого урока день понёсся удивительно быстро, словно кто-то проматывал время на пару ступеней вперёд. Коридоры то пустели, то снова наполнялись голосами, уроки накладывались один на другой, превращаясь в тёплое, расплывчатое эхо, от которого слегка звенело в ушах. Я не успевал толком осмысливать происходящее — только фиксировал моменты, как вспышки света на воде.

И лишь когда прозвенел последний звонок — ясный, резкий и освобождающий, — мир словно вернулся к нормальной скорости. В ту же секунду телефон завибрировал в кармане.

На экране высветилось сообщение от Джинджер — не стикер, не очередное фото её оранжереи, а всего одно короткое предложение:

«Эл, Мило плохо».