Глава 25.
Декабрьский Лондон дышал по-особенному. Почти все улицы были увешаны гирляндами, переливавшимися разноцветными огоньками. Витрины сияли рождественским убранством, соревнуясь друг с другом в роскоши, а у входов в кафе толпились люди с дымящимися стаканами глинтвейна и горячего шоколада. Воздух был резким, почти морозным, несмотря на привычную влажность, и пах хвоей, карамелью и жареными каштанами. Вечерний туман цеплялся за фонари и витрины, преломляя их свет так, словно весь город жил внутри одной большой рождественской открытки.
Школа тоже менялась вместе с городом. По коридорам тянулись венки из еловых веток с золотыми шишками и красных лент, в каждом кабинете стояли бутафорские свечи в стеклянных подсвечниках, а в холле сияла высокая ёлка с пёстрыми шарами и бантиками. Старшие ученики нарочно приносили с собой громкие колонки, и в перемены коридоры наполнялись рождественскими хитами вперемешку с хохотом и криками. Учителя делали вид, что ворчат, но сами улыбались. Уроки всё чаще превращались в пустую формальность: кто-то ел мандарины прямо за партами, кто-то рассматривал наряды в телефоне, а девочки шептались о том, с кем идут на бал. В воздухе висела предпраздничная суета и лёгкая, искрящаяся радость, как то самое чувство, когда мир замирает в ожидании праздника
Иногда, глядя на разноцветные городские гирлянды, пролетающие за окном автобуса, Лиэрин вспоминала Лион. Там Рождество начиналось с Праздника Огней: весь город на несколько вечеров превращался в сияющее море. Люди ставили свечи в окна, и казалось, будто тысячи маленьких огоньков дышат в такт с толпой на улицах. Воздух был густой от запаха пряного вина и свежих вафель, а на Плас Карно переливалась цветная подсветка над деревянными киосками, где продавали игрушки и шоколадные трюфели.
Она помнила, как в школе одноклассники приносили шоколадки и прятали их в небольших предновогодних календариках, как в классах украшали еловые веночки пряниками и ленточками. Всё было шумным и простым, как праздник для всех сразу. В Лионе не нужно было доказывать, что у тебя есть с кем идти на бал или какое платье надеть. И именно это воспоминание сейчас давило сильнее всего: в Лондоне было красиво, но в этой красоте всегда приходилось что-то доказывать, чтобы не стать изгоем.
Разговор в музыкальном классе тоже должен был что-то доказать. Подтвердить обоюдную ненависть, желание сломать, сделать больно и в конечном итоге разойтись так, будто они и никогда не знали друг друга. Но в конечном итоге эта стычка не доказала ничего. Они просто разбежались – неловко, молча, сделали вид, что ничего не произошло. Воспоминания про воскресную прогулку также осели где-то глубоко внутри, периодически возникая в голове, как какой-то старый сон, совсем не похожий на реальность. Лиэрин думала, что на этом все. Чарльз немного притих, хоть и продолжал время от времени кидать внимательные взгляды. Но тишина продлилась недолго – вскоре её телефон снова начал разрываться от уведомлений.
Сообщения совершенно не касались прошедших событий. Они все были посвящены предстоящему рождественскому балу, от которого Фролло начало тошнить ещё до его начала. Он кидал ей какие-то платья с идиотскими фразами:
"В этом будешь похожа на официантку"
"Блин, это слишком блестящее, можно сразу повесить на ёлку вместо звезды"
Но иногда его привычная бравада разбавлялась слишком странными фразами, которые сразу били в глаза своей прямотой:
"Впрочем, всё равно, что на себя нацепишь. Хоть половую тряпку – всё равно будешь красивой".
Лиэрин не отвечала первое время. Не потому что не хотела или снова отправила его в игнор – такой метод борьбы стал ей ужасно противен после того, что произошло с Теодором. Она даже в одну из ночей пообещала себе, что никогда не будет поступать также, пусть даже с теми, кто временами ее жутко бесит. Она ничего не писала, потому что не знала, что ответить. Глупые смайлики не имели смысла, а всерьёз подходить к его монологам было совсем нелепостью. Лиэрин понимала, что большую часть времени Чарльз просто язвит, намекая на то, что хочет её пригласить, а не помогает с выбором наряда.
"Вкус у тебя, конечно, отвратительный"
Единственное сообщение, которое смогла выдавить из себя рыжеволосая, пытаясь прикрыться остатками ненависти. Не для того, чтобы обидеть или задеть, а потому что сил и желания на настоящий яд уже не оставалось. Она слишком устала и не могла разбирать, в какую игру Грэнтэм играет на этот раз. В любом случае, иногда он умудрялся писать что-то смешное, и это отвлекало её от всей показушной мишуры, что постепенно захватывала школу.
Чем ближе был рождественский бал, тем сильнее социальные сети наполнялись подробностями. Она листала ленту машинально, одним пальцем прокручивая чужие посты. Фотки мандаринов на украшенных столах, примерки платьев, подписи вроде "Мой рождественский образ✨". Почти у каждой девочки-старшеклассницы уже была пара: они смеялись на сторис, обнимались, выставляли наряды вместе с именами тех, кто поведёт их на бал.
Лиэрин пыталась не обращать внимания. Но экран вдруг вспыхнул бело-золотым фоном:
"Рождественский бал с Теодором💫"
Пальцы застыли на экране. В груди резко оборвалось и рухнуло вниз, дыхание перехватило, словно все звуки вокруг разом исчезли. Имя, которого она так боялась, звучало в этом посте по-простому, почти по-домашнему, будто всё именно так и должно было быть. Наверное, где-то глубоко внутри Лиэрин всё ещё хотела, чтобы они поговорили на чистоту – разошлись не врагами, а людьми, которые просто не подходят друг другу. Но Тео снова не смотрел на неё. Просто нашёл себе замену: не для того, чтобы любить, а чтобы зализать раны и идти дальше.
Глаза защипало. Лиэрин поспешно пролистнула дальше, но изображение прожгло память до боли. Чужая улыбка рядом с его именем звучала громче любой насмешки.
В этот миг она почувствовала себя такой дурой, что хотелось завопить. Всё это время она ждала, искала глазами, а в ответ получала лишь молчание, которое резало душу больнее любого лезвия. Лиэрин верила, что её честность будет вознаграждена, что он поймёт: дело не только в ней, но и в нём тоже. Но оказалось, что ему попросту всё равно. Её желания были слишком эгоистичны и слишком далеки от его характера. Теодор умел закрыться, перемолоть боль внутри и идти дальше. А Лиэрин, играя в молчанку, только сильнее загоняла себя в ловушку. Сейчас этот груз давил так, что становилось невозможно дышать. Да, она всё сказала, но ради чего? Чтобы он, промолчав, за недельку нашёл себе болванку?
От этой мысли стало по-настоящему тошно. Хотелось забыть. Хотелось вычеркнуть. Хотелось никогда больше к этому не возвращаться.
Телефон продолжал вибрировать в руке. Новые уведомления – снова Грэнтэм. Очередное платье, очередная глупая подпись. Лиэрин тяжело вздохнула, но взгляд вцепился в строку для набора текста.
— Он хотя бы пишет. Всегда идёт на контакт, даже если посылаю к чёрту, — почти беззвучно срывается с губ.
Не молчит. Не делает вид, что её не существует. Пишет, даже если это дурацкие шуточки. Пытается разговаривать, если это нужно. С какого момента он вообще начал пытаться разговаривать? Пыталась ли она сама когда-нибудь выяснить с ним отношения адекватно, без обзывательств и угроз?
Экран размывался от слёз. Лиэрин стерла одно слово, второе, третье, но вместо "отвали" и привычных смайликов осталась короткая фраза, в которой слишком легко считывалось согласие:
"Только обещай без шуточек"
Фролло шмыгнула, провела рукавом по лицу. Сама не понимала, почему плачет, но от осознания, что она не одна, становилось легче. Даже если это ошибка – она всегда может уйти, снова послать к чёрту, перестать реагировать на его слова. Но если вдруг эта минутная слабость обернётся крохой внутреннего спокойствия, пусть и временного, значит, рыжеволосая готова благодарить всех богов за то, что оказалась такой наивной дурой.
"Ура! Тогда заеду ;)" – вспыхнуло на экране почти сразу, но Фролло уже ничего не ответила. Наверное, просто снова не знала, что будет уместно.
***
На удивление, в школе Чарльз никому не растрепал, с кем идёт на бал. На все расспросы он ядовито отшучивался, увиливал, но ни разу не назвал имени. Его язвительность становилась щитом, за которым он прятал её от пересудов, хоть и редко признавал это вслух.
Его шутки по отношению к другим звучали все также грубо, временами даже мерзко, резко контрастируя с тем, что Чарльз говорил ей. В школе он почти не подходил, а если случалось, что они сталкивались, Грэнтэм просто кидал какую-то безобидную глупость и быстро скрывался, будто боялся всё испортить и получить в конечном итоге отказ.
На уроках телефон то и дело вибрировал, и стоило ей хоть раз взглянуть на экран, как Чарльз, сидящий через несколько парт, хищно прищуривался, будто только этого и ждал. Иногда он даже не дожидался ответа: ему хватало того, как она чуть сильнее сжимала ручку или машинально кусала губу. Тогда он отводил взгляд и самодовольно улыбался, наслаждаясь её реакцией так, словно выиграл очередной раунд в игре, в которую вовлекал её без права отказаться.
"Ты слишком притихла, куколка. Пошли меня хоть раз к чёрту, а? Или мудаком назови хотя бы..."
— Идиот... — пробормотала она себе под нос, сузив глаза. Ловко поймав его взгляд, Лиэрин подняла руку и показала средний палец. Чарльз довольно ухмыльнулся, будто только этого и ждал, и, откинувшись на спинку стула, демонстративно отвернулся.
Фролло старалась не оборачиваться в сторону Теодора. Она знала, что он, бывает, смотрит, но её главной целью сейчас было забыть всё, что может снова ранить, и просто плыть по течению. Ей надоело бороться за правду, за справедливость, хотелось хоть раз спокойно выдохнуть и не думать о том, что любое слово обернётся упрёком. Если Чарльз своей наглостью выбивал из неё реакцию – раздражающую, но живую, – то Теодор обрушивал тишину. И эта тишина была хуже всего, потому что давила невидимым грузом, ярко демонстрируя обиды, затаившиеся за холодным взглядом. Если уж он так любит молчание, то пусть сам и потонет в нём.
***
Оставшееся урочное время девушка практически не слушала учителей. Слова с доски скользили мимо, не оставляя следа. В голове то и дело вспыхивали мысли: о рождественском балу, о том, какой Чарльз придурок, о взглядах и шёпоте, которые обрушатся, стоит им появиться вместе. Лиэрин казалось, что слышит этот шёпот уже сейчас. Чем больше она прокручивала всё это, тем сильнее сомневалась: а стоит ли вообще? Может, лучше отказаться и пойти с кем-то другим – с тем, кто не привлекает внимания, чтобы появиться ради формальности и тут же уехать домой, забыв об этом, как о страшном сне?
Ей было трудно представить себя рядом с Чарльзом. Обычно вокруг него вились эффектные девушки – высокие, яркие, будто сошедшие с обложек журналов. Лиэрин же казалась себе слишком низкой, худой, без намёка на формы. И именно это почему-то тревожило сильнее всего. Она ясно представляла, как будут перешёптываться за её спиной, как будут хихикать и сравнивать. С каждой такой мыслью сомнений становилось только больше.
Девушка ждала Грэнтэма на улице после уроков, чтобы отказаться. За целый день она долго думала, прикидывала о поняла, что ей там нечего делать. Это не её круг, не её место. Пусть затравят серой мышью – лучше так, чем позориться рядом с Чарльзом, нелепой тенью на его фоне.
Холодный влажный воздух пробирал до костей, и Лиэрин сильнее закуталась в пальто, стараясь сдержать дрожь. Она уже почти готова была повернуть обратно, когда за воротами показалась знакомая фигура.
Чарльз вышел поздно, как всегда нарочно не торопясь. Юноша лениво перекатывал сигарету меж пальцев в перчатках, но зажигать не торопился – просто вертел, будто игрушку. Внутри всё снова сжалось, а все заготовленные слова мгновенно перепутались в голове, и теперь они казались ещё глупее, чем час назад.
— О, куколка, примёрзла здесь? Ты, вроде, давно свалила, — Грэнтэм зацепился за нее первый, в удивлении вскинув брови. Его взгляд скользнул снизу вверх, задержался на лице – и щёки защипало еще сильнее.
— Чарльз... — Лиэрин сделала глубокий вдох и скользнула взглядом в сторону. Не понимала, почему было так тяжело говорить, но знала, что нужно, — Я, наверное, никуда не пойду.
Черноволосый моментально нахмурился, а привычная ухмылка сошла с губ. Он на секунду замер, словно проверяя, не шутит ли она.
— Я же ничего такого не делал, чтобы оттолкнуть, — его голос прозвучал ниже обычного, — В чём проблема-то?
Лиэрин обняла себя руками за плечи и легонько пнула маленький камень под ботинком, пытаясь отвлечься. Её так сильно выбивал из колеи не сам разговор с Чарльзом, а то, что она пыталась донести. Такая честно казалась неуместной, но избежать её никак не получалось.
— Я буду выглядеть рядом с тобой как дура. Как объект для насмешек – осталось только на лбу мишень нарисовать, — она фыркнула, а в глазах что-то предательски заблестело. Слова сами вырывались, и остановиться было уже невозможно, — Я выбиваюсь из твоего привычного круга тех, с кем ты ходил обычно. Какой смысл вообще звать меня, если я не в твоём вкусе?
Чарльз внимательно слушал, но с каждым её словом губы снова изгибались в ухмылке. Не той мерзкой, что он носил обычно, а какой-то хитрющей, которая смущала еще сильнее. Он убрал сигарету за ухо, сложил руки на груди и окинул её взглядом, от которого кожа вспыхнула жаром, словно под прожектором.
— А мы что, близки с тобой настолько, что ты решаешь диктовать, что в моём вкусе, а что нет? — наконец сорвалось с его губ. Тон был без насмешки, почти мягкий, но от этого ещё опаснее, — Не беси, рыжуля. Ты не имеешь ни малейшего представления, что у меня в голове.
— Ну, я сомневаюсь, что ты фанат... — она шумно выдохнула, не договорив, потому что горло невыносимо сжалось. Девушка отвернулась, будто пытаясь спрятаться, — Не важно. Я же не слепая. Может, эмоционально я и приношу тебе какое-то удовольствие, но...
— Но что? — он перебил рваную цепочку повествования, боясь потеряться в её собственных загонах. Чарльз шагнул ближе, слегка склонив голову, — Слушай, не строй из себя глупую, Ли. И не придумывай лишнего – я ничего из этого тебе не говорил.
— Я не придумываю! — она вспыхнула, сильнее сжав собственные плечи. Фролло резко повернулась к нему на каблуках, сдерживаясь, чтобы не отшатнуться от того, насколько он сократил расстояние, — Это же очевидно. Таким как ты нравятся... красивые, чтобы держать их возле себя как декоративную собачку. Если ты хочешь утолять свой эмоциональный голод, то это можно не делать так открыто – не на чёртовом балу.
Чарльз рассмеялся, но смех был коротким, беззвучным, словно он пытался удержать что-то внутри. Его глаза сузились, и в них промелькнула тень раздражения.
— Вот оно как. Значит, ты – моя добровольная пища для утоления "эмоционального голода"? — он сказал это глухо, с нажимом на каждое слово, — Я мог бы пойти с любой из них, куколка. Но я хочу, чтобы рядом была именно ты. Думай, что угодно, но я не хочу распинаться о причинах. Во мне нет ни капли алкоголя, чтобы я тебе начал детально расписывать, в чём здесь дело.
Он резко втянул воздух, будто пытаясь отогнать внезапно нахлынувшее раздражение.
— Но жутко бесит то, что иногда ты упорно выбираешь верить в свои заблуждения, а не в то, что происходит на самом деле.
— Я реально не понимаю, что происходит на самом деле, — Лиэрин поджала губы, а фраза прозвучала почти обиженно, — Но даже несмотря на это, я просто не хочу оказаться у открытого огня. К тому же, и над тобой тоже будут смеяться, что позвал дурнушку.
— Ты что, получаешь удовольствие, когда сама себя оскорбляешь? — юноша тихо усмехнулся, качнув головой, — Да и пусть идут к чёрту, мне дела нет до чужих сплетен.
Он наклонился чуть ближе, и воздух между ними стал обжигающим.
— Можешь надеть хоть мешок из-под картошки – мне плевать. Давай-ка ты перестанешь заниматься этим дерьмом и придумывать очередной повод, чтобы снова почувствовать себя жертвой, а? — Чарльз завис, выдержав паузу, а после прямо добавил: — Если бы ты мне не нравилась, я бы тебя никуда не позвал.
— Чего? — Лиэрин моргнула, не сразу поняв, что он только что сказал.
Чарльз тут же откашлялся, отшатнулся и поспешил добавить:
— В смысле... да всё с тобой в порядке. Обычная ты. Ну... нормальная, ясно? Не хуже других, — он чуть дёрнул плечом, будто отмахиваясь от собственных слов, — Не выдумывай лишнего, просто будь готова вовремя, а я заеду. Никто шептаться не будет.
Он снова закатил глаза и усмехнулся, будто пытался сгладить сказанное шуткой, но уголки губ дрогнули, выдавая, что его реакция вышла слишком поспешной.
— О... Господи, — рыжеволосая поджала губы и посмотрела на него так, словно оценила спектакль абсурдного театра, где Чарльз играл главную роль, — Мог бы не добавлять этого, знаешь ли.
— А ты могла бы перестать нести чушь про то, что ты какая-то не такая, — отрезал он, подцепив кончиками пальцев сигарету за ухом.
Брови Лиэрин дёрнулись, но не от обиды. Тон Чарльза был резким, почти грубым, но в этих словах не чувствовалось привычного яда. Он злился не на неё, а на её собственные комплексы, которые она решила так беспардонно вываливать не в самой подходящей ситуации. Девушка это уловила, и от этого стало ещё неловче: будто её разоблачили посреди улицы. Пульс участился, а пальцы сами сжались в кулаки в карманах пальто. Она не знала, что хуже – его неловкое "выглядишь нормально" или этот прямой укол в её мысли. Но странным образом последнее не ранило так глубоко, как она ожидала. Наоборот, от его резкости внутри чуть полегчало, словно кто-то вслух оборвал круг её бесконечных сомнений.
Она шумно втянула носом холодный воздух и отвернулась, будто изучала витрину ближайшего магазина. Щёки всё равно горели, и Лиэрин только сильнее закуталась в шарф, надеясь, что Чарльз этого не заметит. Несколько секунд они стояли молча, и только шум школьного двора вокруг заполнял паузу.
— Ладно, забудь, — выдохнула она наконец, почти сквозь зубы, — Все в силе.
Чарльз вскинул брови и выдержал паузу, проверяя, расслышал ли правильно. Потом коротко хмыкнул и сунул руки в карманы.
— Вот и умница, — сказал он почти спокойно, без привычной бравады. Только уголки губ дрогнули, выдавая, что её ответ удовлетворил, — Не опаздывай.
Он развернулся и неторопливо пошёл к парковке. Девушка проводила его взглядом, пока тёмная фигура не растворилась за машинами, и только тогда позволила себе шумно выдохнуть.
Лиэрин осталась стоять одна, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Холод впивался в щёки и уши, но внутри было жарко, будто кто-то только что резко сдёрнул привычное покрывало её сомнений. Комплексы всё ещё рвались наружу: нашёптывали, что она не в его круге, что будет выглядеть нелепо, что все взгляды обернутся насмешкой. Но вместе с ними впервые появилось другое чувство: теперь у неё не было права прятаться. Если уж сказала "да", значит, придётся идти. Придётся встретить чужие взгляды, выдержать шёпот за спиной. Придётся выбрать платье – такое, в котором хотя бы самой себе будет не стыдно стоять рядом с ним.
И эта мысль оказалась странно отрезвляющей.