Prisoners

Наверное, со мной такое впервые: я не знаю, чем занять себя в выходной день. Из головы не выходит вчерашний вечер, который я провела с Луи, и то, что ему пришлось срочно уехать. Поэтому мне сложно сосредоточиться на домашней работе. Склонившись над книгами и конспектами, пытаюсь учить параграф и параллельно делать записи в тетради, но я уже третий раз читаю предложение и забываю, о чём там говорится.

Единственная мысль, которая вчера помогла мне уснуть, — стоит ограничить наши с Луи отношения обычной дружбой, в которой мы друг другу ничего не должны. Мы лишь изредка проводим время вместе, можем вести переписку обо всём подряд и случайно встречаться в университете. Для этого не нужно ещё больше сближаться, открываться или залазить в душу. Это безопасно и ни к чему не обязывает.

Соседки по комнате ушли по магазинам, потому что сегодня кто-то из старших курсов устраивает вечеринку, а девочкам нужны новые платья. Я бы тоже сходила туда, чтобы немного отвлечься от огромного количества дел, но без Клео, которая на выходные назначила всевозможные процедуры для восстановления после больничного, совсем не хочется, поэтому сегодня я остаюсь дома.

С хлопком закрываю учебник, запускаю пальцы в волосы, устало выдыхая, и поднимаюсь со стула, оглядывая комнату. Не помню, когда в последний раз мы проводили здесь уборку, но, по-моему, это отличная идея, чтобы скоротать время. Беру в руки телефон, смотря на время и проверяя наличие сообщений или пропущенных — ну, вдруг Томлинсон решил позвонить после вчерашнего, — и первым делом принимаюсь складывать вещи.

Включаю музыку из плейлиста «Я теку от Элайджи Хьюсона», делая не слишком громко, чтобы не мешать соседям за стенкой, и, подпевая любимой партии Дэна Рейнольдса, собираю весь ненужный хлам: бумага, фантики, старые вещи, пустые баночки и тюбики, — которые отправляются в мусорное ведро под столом. Как бы я ни старалась отвлечься уборкой и как бы очередная песня ни перемещала меня в клип, где я играю главную роль, я каждые четыре минуты смотрю на телефон и убеждаюсь, что мне никто не писал. А точнее, я не получила даже самого простого сообщения от Луи. Хотя он был в сети только рано утром и больше не объявлялся. С другой стороны, я не понимаю, почему этого парня так много в моей голове, ведь я точно определила его статус в своей жизни.

Когда в комнате появляется некое подобие порядка, выношу забитое ведро и из каморки приношу швабру, решив помыть пол. Мои силы заканчиваются слишком быстро, поэтому, закончив с влажной уборкой, я отменяю разбор вещей в шкафу и падаю на кровать, устало прикрывая глаза рукой. Я заслуживаю закончить этот день просмотром сериала и вкусным ужином, но готовить мне настолько не хочется, что я заказываю себе доставку, ведь мой желудок требует пиццы.

До того, как приходит мой заказ, в общагу возвращаются Джесс и Хелен и начинают подготовку к вечеринке, раскладывая на кроватях всю свою одежду и косметику.

— Лори, может, всё-таки пойдёшь с нами? — осматривая себя в зеркале, спрашивает Джессика и переводит взгляд на меня. — Там будет весело, это же вечеринка у Фриды.

— Здесь мне тоже будет весело, — с улыбкой присаживаюсь на стул и поднимаю крышку ноутбука. — Компанию мне составит Бенедикт Кэмбербетч в роли Шерлока Холмса.

— Когда начнётся сессия, — по комнате бегает Хелен с плойкой в руках и пытается застегнуть молнию на юбке, — тебе будет не до вечеринок, вот тогда ты будешь жалеть, что не пошла с нами.

— Спасибо вам, девочки, но я правда не в том расположении духа, чтобы куда-то идти. У меня настроение, чтобы посмотреть сериал, поесть пиццу, а потом листать ленту Инстаграма и узнавать, кто в этот раз не продержался до конца вечеринки.

Джессика скептически смотрит на меня через зеркало, поднеся к губам помаду, и, цокнув языком, красит губы.

— Но если что, — Пайпер выставляет указательный палец, устраиваясь в зеркале рядом с Джесс, — звони нам, и тебя тут же привезут на тусовку.

— Кто? — с усмешкой спрашиваю я. — Пьяный в хлам Хоран?

— А он будет? — Новак резко поворачивается в мою сторону и пугающе пялится.

— Скорее всего, — пожимаю плечами и открываю вчерашнюю переписку с Найлом. — Он вроде хотел пойти.

— Так, — протягивает Джессика и, взяв салфетку, стирает красную помаду. — Планы меняются.

— Ты что это, — Хелен заканчивает выпрямлять волосы, осторожно укладывая их на плечи, — ради Найлера так стараешься?

— Нет, просто передумала.

— Конечно, — девушка ухмыляется, — он тут не при чём, как и всегда.

Качая головой, я перестаю слушать их забавный разговор, как минимум потому, что шипперю Найла с Клео, пусть их пара ещё не канон, и нахожу ту серию, на которой остановилась неделю назад.

Девочки прощаются со мной, желая хорошего времяпрепровождения. Джессика целует меня в щёку, и они уходят, когда мне звонит курьер и сообщает, что ждёт меня внизу. Забрав свою пиццу, ставлю коробку на кровать и рядом располагаю ноутбук, а сама присаживаюсь у изголовья кровати, устраиваясь на подушке. Тело благодарит меня за покой после тяжёлого дня, а живот за сочетание сыра с шампиньонами, и мне кажется, что в момент просмотра я перемещаюсь куда-то далеко отсюда, где нет этого общежития, горы несделанной домашки и других проблем, от которых уже болит голова.

За окном стемнело, и на улицах включились фонари. У меня получается осилить только четыре куска, поэтому убираю коробку на стол, оставляя пиццу на потом. Начинается только вторая двухчасовая серия, и я ложусь на бок, подкладывая под голову ладони.

Не выходной, а сказка.

Вдруг телефон, что лежит под рукой, отображает имя звонящего, и я резко сажусь, когда вижу номер Томлинсона. Жду пару секунд, чтобы он не подумал, что я весь день сидела у мобильного и ждала его звонка — так же это делается? — и отвечаю, улыбаясь волнительно и радостно одновременно.

— Привет, — слышу хрипатый голос, и в животе приятно скручивает.

— Привет, — смущаюсь так, словно Луи может меня видеть в этой домашней одежде и с беспорядком на голове.

— Как ты?

— Я... — совсем теряюсь и не понимаю, почему все слова куда-то убегают. — Я в порядке, всё хорошо. А ты?

— Потихоньку, — слышу, как он делает затяжку и выдыхает. — Пока справляюсь.

Прикладывая ладонь ко лбу, стараюсь не представлять, как красиво выглядит Томлинсон с сигаретой между пальцев, как завораживающе он зажимает её губами, а затем поправляет чёлку, но всё тщетно.

— Ты же не занималась весь день домашкой?

Кидаю взгляд на стопку тетрадей на столе, поджимаю губы и оглядываю комнату, вспоминая уборку.

— Нет, конечно, — начинаю теребить пальцами край домашней футболки. — Я не настолько скучная, Луи.

Парень мягко усмехается, и я сама не могу сдержать самой широкой улыбки.

— Чем тогда занята?

— Смотрю сериал.

— Какой?

— Тебе действительно интересно? — кусая губу, подбираю под себя колени и прижимаюсь плечом к стене.

— Просто хочу сейчас разочароваться в твоём вкусе, Бэтмен. Не хочу узнать через пару лет, что ты фанатеешь от «Дневников вампира» и прочей девчачьей мути.

Прикрыв веки, беззвучно усмехаюсь и мотаю головой.

— Я смотрю «Шерлока» от BBC.

— Неплохо, — Луи снова затягивается, и я бы многое отдала, чтобы стоять сейчас рядом с ним и смотреть, как он курит. — Ладно, я не разочаровался.

— Ты меня плохо знаешь, — заправляю выбившуюся прядь волос за ухо, а щёки начинают гореть от дурацкого смущения.

— Вот оно что, — парень удивлённо тянет. — Ты же у себя?

— Да.

— Можешь спуститься?

Вспыхнув, подскакиваю на ноги, стаскивая с волос резинку, которая уже не держала причёску, а просто болталась, и подхожу к окну.

— А ты здесь?

— Ага, — по звуку понятно, что Луи выпускает дым. — Выйдешь ко мне?

Сердце предательски быстро бьётся, я вытираю вспотевшие ладони о светлые спортивные штаны и замечаю в окне машину Томлинсона, а его самого отсюда не видно.

— Да, — немного нервно отвечаю я. — Дай минутку.

Он соглашается, и я сбрасываю вызов, спеша к шкафу, чтобы надеть что-нибудь более приличное и в чём будет не так стыдно появляться перед Луи. Меняю серую футболку на белую толстовку, борюсь с лохматыми волосами, пальцами вместо расчёски аккуратно укладываю их и, прихватив свой пропуск и убедившись, что мой внешний вид лучше, чем на шестёрку, тороплюсь спуститься вниз и встретить парня.

Толкая вперёд полустеклянную дверь, сталкиваюсь с холодным ветром, отчего обнимаю себя за талию, и вижу Луи возле крыльца. Он стоит ко мне спиной в светлой джинсовке с мехом и чёрных джинсах, а затем разворачивается, но даже его светлая улыбка не спасает меня от ужаса. Его лицо, всегда спокойное и украшенное лёгкой ухмылкой, изуродовано ссадинами, царапинами и страшными синяками. Нижняя губа и висок, кажется, до сих пор кровоточат, переносицу рассекает алая трещина, налитая кровью, а над левой скулой горит синяк, темнее, чем мрачное вечернее небо.

Замерев и не отпустив ручку двери, стою на пороге и много раз моргаю, будто это поможет прогнать иллюзию и передо мной появится целый Томлинсон, который ещё вчера прощался со мной без единого шрама на лице. Луи тоже не двигается, спрятав руки в карманы своей джинсовой куртки, и через боль пытается улыбаться — это видно по его измученным синим глазам.

— Привет, Джефферсон, — парень шмыгает носом и морщится, изо всех сил стараясь делать вид, что всё хорошо.

— Боже, Лу, — спешу к нему, преодолевая крыльцо. — Что с тобой случилось?

— Да всё в порядке, ЭлДжей, — он хочет отмахнуться, но я хватаю его руку и тащу в общежитие. — Со мной всё в порядке.

— Твоё разукрашенное лицо говорит об обратном.

Сейчас мной управляет только дикий страх за Томлинсона, поэтому я неосознанно сжимаю его кисть настолько сильно, что у парня после останутся синяки ещё и там. Мы быстро минуем коридор и выходим на лестницу; я иду впереди, уверенно ведя Луи за собой, и даже не оборачиваюсь, ведь мне ужасно больно видеть его в таком состоянии.

Представить трудно, почему он в такой ситуации приехал именно ко мне, но меня больше волнует, кто мог так постараться над его симпатичным лицом. Если били не только по голове, то страшно подумать, что может быть на теле. Я с этим обязательно разберусь, только позже, потому что сейчас мне нужно немедленно ему помочь.

— Лори, не суетись ты так, — Томлинсон осторожно дёргает рукав моей толстовки, но я не останавливаюсь, мчась по коридору в сторону комнаты.

— Луи, ты не представляешь, какой это кошмар, — взмахиваю свободной рукой и открываю дверь. — Мне страшно знать, куда ты влез.

Он немного грустно усмехается, первым заходя в маленькую комнату, и осматривается, будто ему действительно интересны наши вещи и скучный интерьер.

— Моя кровать в углу, присядь, — я спешу сразу к шкафу, где хранится аптечка и лежат другие гигиенические средства, которые могут пригодиться. — Сейчас мы обработаем твои раны.

— Очень мило, что ты так волнуешься, — Луи проходит по комнате и садится на край кровати. — Но мне хотелось, чтобы мы поговорили о чём-нибудь хорошем.

— Обязательно поговорим, — посылаю ему короткую улыбку и иду к постели уже с пластиковой коробкой в руках. — Позволь мне помочь тебе.

Поставив аптечку, сажусь напротив парня и достаю сухие салфетки, чтобы вытереть кровь.

— Ты ужасно напугал меня.

— Прости, я немного подрался, не хотел тебя этим пугать.

— Немного? — касаюсь его подбородка, чувствуя напряжённую челюсть, и подношу салфетку к трещине на губе. — У тебя живого места на лице нет. Это была не просто драка, а семеро избивали одного тебя палками.

— Не прокатит вариант, что я так спешил к тебе, что споткнулся и упал?

Беззвучно усмехаясь, осуждающе качаю головой и, мягко касаясь нижней губы, вытираю остатки свежей крови.

— Выходил из машины и встретил лицом асфальт? — цокая языком, смотрю исключительно на рассечённую губу, чтобы не встретить его взгляд, когда мы находимся так близко.

Томлинсон улыбается, и из трещины на нижней губе снова начинает течь кровь.

— Тише, — прижимаю салфетку, стараясь не сделать больно. — Давай без улыбки.

— А как же мне теперь очаровывать тебя?

— С таким лицом, Лу, у тебя нет шансов.

— Уверена? Я же вижу твои красные щёки.

От этих слов лицо начинает пылать от смущения ещё больше, словно я села очень близко лицом к костру. Ничего нет удивительного в том, что я сейчас могу быть похожа на спелый томат, но я очень надеялась, что от единственного света настольной лампы будет сложно рассмотреть такие детали.

Прикусывая щёку изнутри, чтобы отвлечь себя болью, пропитываю вату перекисью и осторожно касаюсь всех кровоточащих ран на лице парня. Он хмурится и шипит, поэтому я тихонько дую на место, к которому прикладываю вату.

— Что произошло, Луи? Почему тебя били?

— Ты настолько не веришь в меня, что думаешь, будто я позволил так себя избить?

— Ты пытаешься уйти от ответа остротами, — убеждаюсь, что на коже не осталось крови, и ещё раз обрабатываю раны. — Даже слепой поймёт, что это последствия ударов.

— Тогда у меня будет условие, — когда Луи выдаёт ухмылку, я чувствую эту боль, так как держу его подбородок. — Я должен получить кое-что взамен за ценную информацию.

Немного отстраняюсь, готовясь к чему-то неожиданному в стиле Томлинсона, и даже убираю руку.

— Один поцелуй, и я расскажу об обстоятельствах, — никакие ссадины не мешают ему выглядеть уверенно и обаятельно в этот момент. У меня перехватывает дыхание. — Два поцелуя, и я расскажу, кто это сделал.

— Нет, Луи, ты преувеличиваешь цену этой информации.

— Три поцелуя, и я расскажу, за что со мной так поступили.

Меня словно обдаёт холодной водой. Я часто хлопаю ресницами, потеряв дар речи, и пялюсь на парня, как умалишённая. У меня могло быть чуть больше самообладания, но его присутствие в моём личном пространстве уничтожает в ноль весь здравый смысл.

— У тебя губа разбита, как ты целоваться собрался? Я ещё на переносицу наклею пластырь.

— То есть ты бы меня поцеловала, если бы не трещина на губе?

Луи снова застаёт меня врасплох. Отвожу взгляд и опускаю голову, а он усмехается, потому что моё молчание яснее любых слов.

Парень остаётся довольным таким исходом событий.

— Я ничего не узнаю об этом? — обвожу пальцем вокруг его лица и достаю из аптечки две пачки лейкопластыря.

— Ты знаешь условия, Человек-паук.

— Ладно, — пачку детского пластыря откладываю, а из другой достаю одну полоску. — Тогда почему ты приехал сюда? По-моему, очевидно, что я буду допрашивать тебя.

— Погоди, — Луи останавливает меня и хватает коробку с нарисованными животными. — Почему ты не выбрала этот?

— Ты хочешь себе детский пластырь?

— Я однозначно буду выглядеть брутально.

— Но этот будет менее заметный на носу.

— А мне нравятся зверушки. Смотри, тут есть с розовыми мишками.

Он выбирает из коробки понравившуюся полоску и протягивает мне. Сдавшись, качаю головой с тихой усмешкой. Я сама никогда не использовала по назначению этот лейкопластырь, ведь он был куплен для фотографий, на которые я вдохновилась из-за маски в Снэпчате.

— Значит, будешь ходить с розовыми мишками.

С особой осторожностью закрываю трещину на переносице, в то время как Луи внимательно следит за каждым моим действием, и одним взглядом заставляет меня дрожать и волноваться.

— Теперь я здоровее всех живых, — задрав подбородок, Томлинсон красуется с ярким пластырем на носу. — Чувствую себя намного лучше, снова готов покорять вершины.

Я не верю ни одному его слову, но выдавливаю улыбку, чтобы показать свою поддержку. Ему больно смеяться, потому что свежий синяк не даёт скуле напрягаться; из-за слишком широкой улыбки рана на губе вновь и вновь начинает кровоточить, словно наказание за хорошее настроение. Парень выглядит уставшим, будто он прошёл через мясорубку и его выплюнуло обратно вот таким. Мне ужасно хочется попросить его показать другие места, куда его могли ударить, но взгляд цепляется за покрасневшие костяшки на руках.

Теперь я точно знаю, что Луи дал сдачу, счесав себе немного кожи, но его защита была слишком слабой. Лучше бы он был трусом и решил сбежать оттуда, где бы он ни был.

— Даже не знаю, что с тобой делать, — получается очень невесёлый смешок, пока я убираю вещи обратно в аптечку.

— Любить и обожать, — парень выглядит совсем как ребёнок, настолько наивно звучит его голос. — Я многого не требую, Лори.

— Так ты пришёл ко мне за любовью?

Выбрасываю использованную вату и салфетки в урну под столом и присаживаюсь на стул. Луи замечает моё сомнение садиться обратно на кровать, но не придаёт этому значения. Он, снимая джинсовую куртку, встаёт и делает пару шагов по комнате, одновременно оглядывая скромное пространство и размышляя над моим вопросом.

Мою часть комнаты можно узнать, как только заходишь сюда: над кроватью висят плакаты группы и фотографии Дэна, на прикроватной тумбочке стоит рамка с детским снимком, где отец держит меня за руку. Часть, принадлежащая Джессике, слишком яркая и кричащая, в ней собрались все цвета радуги и самые несочетаемые вещи: постель застелена пятнистым пушистым пледом кислотных оттенков, поверх разбросаны блестящие подушки, на тумбочке разместились кружка с персонажами фильма, плюшевый единорог и розовый блокнот с мотивационной фразой. У Хелен же пусто. Она привезла бежевое покрывало, спрятала вещи в тумбочку и не оставляет свои тетради на столе. Пайпер любит, когда всего мало и в комнате царит минимализм, что совершенно не относится к порядку. Наш гардероб, который получился из огромного шкафа, встроенного в маленькое помещение, выглядит пугающе, поэтому мы стараемся всегда закрывать его.

— Не говори мне, что я ошибся.

Луи вешает свою куртку на спинку второго стула и остаётся в светлом худи. Оно выглядит настолько мягким, что мне хочется обнять парня и уткнуться носом в его грудь.

— Был другой вариант? — слова вылетают быстрее, чем я успеваю их осмыслить. — Например, Кейт?

Это удивление на лице Луи появляется уже не в первый раз — оно похоже на изумление и насмешку. Он всегда так поднимает брови, когда ловит меня на ревности.

— Джефферсон, — он усмехается, подаваясь вперёд и упираясь локтями в колени, — ты слишком часто упоминаешь это имя. Миллер уже становится третьей лишней в наших отношениях.

— Мы не в отношениях.

— Тогда тем более не стоит ревновать.

— Я не ревную, — лёгкое раздражение помогает врать более уверенно. — Это любопытство.

— Тебе любопытно узнать больше о Кейт от меня?

Я бы выдала громкое «да», если бы это не унизило меня в глазах Томлинсона. Не знаю, что точно можно назвать ревностью, но мне не нравится, когда Кейт хвастается Луи. Злюсь, когда она проводит много времени с ним и буквально лезет к нему, чтобы украсть всё его внимание. Мне становится очень грустно, если в её истории снова оказывается их совместная фотография или намёк, что они опять где-то вместе. Но если именно такие вещи люди называют ревностью, то это противоречит статусу, который я дала Томлинсону, обезопасив себя от рисков.

— Лори, — Луи обворожительно улыбается, опуская руку и голову на стол, и улыбка в сочетании с низким голосом действует на меня чарующе, — она дочь наших партнёров. Мне приходится строить с ней дружеские отношения, чтобы родители не злились на меня ещё и из-за этого.

— У вас совместный бизнес?

— Почти, — Томлинсон удобно устраивается на согнутом локте и забавно морщит нос. — Отец со своим братом ведёт дело, а отец Кейт является одним из инвесторов. Моя мама занимается фермерской продукцией, она помешана на натуральных продуктах, следит за питанием, в то время как мать Кейт владеет фитнес-клубом и сама тренер, поэтому закупается у нас.

— Выходит, ваши родители решили вас свести, чтобы скрепить партнёрские отношения?

— К моему счастью, нет. Моя мама души не чает в Кейт. Она много раз просила меня присмотреться к Миллер, но не настаивала ни на чём. Я понимаю, что будет неудобно всем, если мы с Кейт будем воевать. Я лишь стараюсь ничего не испортить.

— Но вы всё-таки встречались, — бормочу себе под нос, обнимая себя руками. — Вы были популярной парой.

— Мы попробовали, но не получилось.

— Как отреагировали на это ваши родители?

— Они изначально ничего не знали, а мы сделали вид, будто ничего не было.

Может, мне бы стоило сказать Луи, что у Кейт совершенно другое мнение и как она верит в их воссоединение, но я буду выглядеть, как ревнивая дура. Копирую позу парня и опускаю голову на сложенные на столе руки. Он уже согрелся, приобретя персиковый тон кожи, раны запеклись, а длинная чёлка упала на лоб, делая его милым и нежным.

— И ты совсем не хочешь вернуть эти отношения?

— Зачем?

— Допустим, — рисуя на столе невидимые узоры, пожимаю плечами, — чтобы угодить родителям.

— И ты лопнула от ревности?

Тихонько смеюсь, боясь взглянуть ему в глаза. Мне эти вопросы даются с другом, ещё и взгляд голубых глаз я не выдержу.

— Я не ревную, это лишь...

— Любопытство, — Луи заканчивает за меня фразу. — Нет, я не хочу.

— Тогда почему ты постоянно проводишь с ней время?

— Джефферсон, — парень поднимается, чтобы посмотреть на меня сверху вниз, — ты следишь за мной? Ты уверена, что нет ни капли ревности в этом допросе?

— Даже если я признаю это, вопрос остаётся актуальным.

— Не знаю, что тебе ответить, Бэтмен. Мы знакомы с детства, Кейт каждый день торчала у нас в усадьбе, мне всегда приходилось брать её с собой. Это уже привычка, что-то само собой разумеющееся. И она умеет навязаться. Сама напрашивается, хотя я ей говорил, что её старания ни к чему не приведут.

Миллер искренне считает, что Томлинсон берёт её по собственному желанию, но всё же, каждый раз соглашаясь, он даёт ей надежду, из-за чего девушка не хочет сдаваться.

— Ты сказал «в усадьбе»?

— Мои родители там живут с моими сёстрами, там же находится мамина ферма.

— Почему ты не с ними?

— Я не в самых лучших отношениях с отцом.

— Что-то случилось?

— Не сошлись во мнении, — грустно улыбается Луи и трётся щекой о рукав толстовки. — Он видел во мне наследника и мечтал передать семейный бизнес в мои руки, но я не оправдал его надежд. Мне было это неинтересно, я просто этого не хотел. С того момента у нас всё не заладилось. Отец думал, что я могу продолжить дело мамы, но разве я похож на фермера?

— Только в извращённой ролевушке.

— Так тебе нравятся ролевые игры? — очень правдоподобно удивившись, Томлинсон поднимает брови.

— Я не это имела в виду.

Он тихо смеётся в изгиб локтя, поглядывая на меня одним глазом, и я сама не могу сдержать смешок.

— Я ему говорил то же самое. Он называл меня глупцом, и я каждый раз видел разочарование в его глазах. Дома я почти не бывал, не хотелось видеть эту картину, а если и появлялся, то всё шло к скандалу. Однажды я натворил дел, сильно влип, Лори, поэтому мы договорились с отцом, что я пойду учиться туда, куда хочет он. Теперь я здесь.

— Вот в чём дело, — у меня в голове наконец складывается пазл. — Я знала, что не сам ты выбрал свой факультет.

Луи неопределённо пожимает плечами. Его лёгкая улыбка совсем сбивает меня с толку, потому что он не может быть таким весёлым, когда говорит о таких непростых моментах жизни. Но мне становится тепло от того, что он справляется с трудностями и вспоминает об этом с беззаботной лёгкостью.

— Не жалеешь?

— Я никогда ни о чём не жалею, Лори.

Он подмигивает, и внутри всё приятно сжимается. Мои ладони потеют, сердце не может найти покоя, а я мыслями возвращаюсь к его предложению о трёх поцелуях. Насколько серьёзно это было сказано, известно только Луи, но если это была хитро придуманная уловка, то я на неё попалась.

Томлинсон приподнимается, ощупывает карманы куртки, что висит на спинке стула, и грустно хмурится. Он что-то потерял, из-за чего бегает взглядом по комнате в поисках пропавшего.

— Я оставил «Твикс» в машине.

— Тогда в другой раз.

— Разумеется, будет повод ещё раз приехать к тебе, — парень, поправляя взъерошенную чёлку, давит ухмылку. — Но «Твикс» был хорошим предлогом скрыть свой недостаток.

— Какой?

— Плохие отношения с отцом.

— Я не тот человек, который должен тебя судить за это, — пожимаю плечами и поддеваю пальцами браслет на запястье. — Будешь подкупать тех, кому больше повезло с родителями.

— Почему не повезло тебе?

— Я сирота.

Луи вмиг меняется в лице, испугавшись такого ответа. В глазах появляется сочувствие, но оно уступает сожалению за необдуманный вопрос. Я же чувствую себя спокойнее и готова к предстоящему допросу, который всегда следует за вопросом про моих родителей.

Порой кажется, что моя привязанность к папе лишь усилилась благодаря расспросам про отцовство, детский дом и восприятие себя в новой семье. Зачастую люди относятся к такому факту моей биографии слишком пессимистично, превращая меня в самого несчастного и обиженного жизнью человека. Данное преувеличение порой вынуждает людей извиняться передо мной, даже за то, чего они никогда не делали, или брать на себя ответственность за мою участь, словно это они виновники того, что своё детство я провела в детском доме.

— Извини, я...

— Не надо, Луи, — останавливаю парня прежде, чем он начнёт выступление с сожалениями. — Просто прими это как факт. Я в порядке.

Если бы было в моих силах оттянуть момент, когда Луи узнает о жизни в детском доме, мне было бы легче. Никогда не бывает подходящего момента об этом рассказать, потому что у людей всегда меняется мнение и отношение ко мне, но кажется, что чем позже это случится, тем лучше.

— Но ты упоминала своего отца, — Томлинсон говорит чересчур осторожно.

— Меня удочерили, когда мне было восемь. До этого я жила в детском доме Мэри Келли. Приёмная мать скончалась через год после того, как меня удочерили, поэтому я плохо её помню, но Шон стал для меня настоящим родителем.

— Лори... — Луи шумно выдыхает, будучи не в состоянии подобрать слова. Он поражён. — Правда не знаю, что сказать. Слишком неожиданно. Но твои родители совершили сильный поступок. Не каждый решится воспитывать ребёнка из детдома. И как же им повезло с тобой.

Им досталась невероятная дочь.

— А мне повезло с ними. Жизнь в детдоме не была лёгкой, так что они подарили мне счастливое детство. Хотя приёмная мать была со мной так мало. По состоянию здоровья она не могла иметь детей, поэтому у неё не осталось выбора. Но её плохое здоровье также угрожало её жизни, по словам врачей, она чудом протянула этот год. Последние пять месяцев она провела в больнице.

По глазам Луи вижу, как сильно он хочет меня поддержать, но очень растерян, чтобы сделать хоть что-то. Ненавижу ставить людей в такое положение, когда буквально вся атмосфера становится мрачной, но я не могу заново прожить первые годы жизни.

Нависает тишина: она ощутимая и тяжёлая. Изо всех сил стараюсь мягко улыбаться, чтобы Луи перестал переживать за исход нашего разговора. Он сверлит взглядом, как если бы мы играли в гляделки. Продолжаю терзать браслет, но и это не спасает меня от желания зевнуть.

— Устала? — ласково спрашивает парень. — Мы можем лечь.

— Уборка забрала последние силы, — смущаясь, прячу лицо в изгибе руки. — И слишком много переживаний за сегодня.

— Каких переживаний? — Луи ухмыляется и поднимается со стула. — Я приму это как комплимент.

— Ещё бы.

— Иди ко мне, — Томлинсон зовёт меня на кровать, хлопая ладонью по покрывалу, и сам устраивается на боку. — Тебе нужно отдохнуть.

Мне забавно от того, как мы меняемся ролями и теперь Луи ухаживает за мной.

Совсем не уверенно опускаюсь на подушку, из-за чего волосы рассыпаются по наволочке, и отворачиваю голову, чтобы трепет от близости не захлестнул меня. Чувствую улыбку парня, как и его пристальный изучающий взгляд.

— Можно, я задам вопрос?

— Можешь спрашивать, что угодно, Луи.

Поворачиваю голову и встречаю серьёзное выражение лица Томлинсона. Он, подперев щёку рукой, лежит на боку и смотрит на меня сверху вниз, а его свободная рука покоится на покрывале между нашими телами.

— Если тебе не хочется говорить на эту тему, то...

— Я супермен, Томлинсон, мне не страшны никакие вопросы. Моё детство не является для меня закрытой темой, я не боюсь об этом говорить.

— Даже если я попрошу тебя рассказать о том, каково тебе было в детском доме?

— Это простой вопрос.

В данный момент мне сложно не рассказывать о своём проблемном детстве, а держать себя в руках. Несмотря на ссадины и пару синяков, Луи чертовски красив, особенно под тусклым светом настольной лампы, который оттеняет его острые скулы. Кажется, я попала в ловушку имени Луи Томлинсона, но самое страшное — я совершенно не хочу из неё выбираться.

— Это похоже на большую закрытую школу, только вместо детей богатых родителей в ней обитают несчастные дети, которых бросили на произвол судьбы. Неприятное место, требующее ремонта, но большинство воспитателей были добродушными. Честно, я плохо помню те времена, в памяти есть обрывки. На завтрак каша была невкусная, она была холодная и с комочками.

Луи тихо усмехается вместе со мной. Он очень внимательно смотрит, буквально вглядываясь в моё лицо, и мне становится неловко от того, сколько внимания мне достаётся.

— Дети там абсолютно разные, но мне повезло, что я была на нейтральной стороне. Обычно меня не трогали, но задиры очень любили доставать младших. Я не знала, как должно быть и как правильно, поэтому их чрезмерная жестокость казалась нормой. Меня могли лишить обеда, воровали сладости, которые мы получали на праздники, обзывали малявкой, ставили подножки. Такое случалось довольно редко, поэтому я не считала, что я несчастна там.

— Почему воспитателя не следили за этим?

— Они контролировали каждый наш шаг, но когда так много детей, за всем не уследишь. Их отчитывали, ставили в угол, порой применялись суровые меры наказания. Одна надзирательница отменяла у провинившихся ужин, и они ложились спать голодными. Только это не помогало, им было плевать на любые наказания. С воспитанием было плохо. Они как дикие животные, которых пытаются дрессировать.

— Ты совсем не такая. Что помогало тебе оставаться послушным ребёнком?

— Я не была идеальной, — борясь с улыбкой, играюсь со своим браслетом. — Я любила устраивать забастовки, если мне не нравилась еда. Могла не прийти на утренние занятия и шла играть во двор. Пару раз сбегала.

— Серьёзно, Лори? Звучит как фэнтези с тобой в главной роли.

— Тогда я думала, что это весело, но сейчас я понимаю, что это было безрассудно. Да и куда бы я убежала? Сбегать было легко, но меня быстро ловили, отчитывали и давали наказание. Зачастую я сбегала из-за несправедливости или мысли, что я никому не нужна, словно я сбегу и никто не заметит. Поэтому когда меня заставляли убираться в игровой комнате в качестве наказания, я плакала и шёпотом всех проклинала.

— Хотел бы я увидеть, как ты устраиваешь бунт, — Луи подаётся чуть ближе ко мне, и его рука опускается мне на живот. — Мне чертовски трудно это представить.

— Сейчас это маловероятно.

Я рассказываю ему о дворнике, который стал моим другом и наставником в домино. Томлинсон увлечённо слушает, как я пряталась в коморке Зака и часами разыгрывала с ним партии, а тёплая рука гладит живот, вызывая сильные мурашки. Мы ещё никогда не были так близко друг к другу, но наше положение кажется весьма естественным.

Луи, полностью увлёкшись, забрасывает меня вопросами, как на интервью, и с таким же интересом уточняет подробности. Я делюсь тем, как меня забирали в новый дом, как я радовалась новой большой кровати с мягким матрасом и собственному рабочему месту, как я впервые назвала родителей «мама» и «папа», хотя это было лишь из вежливости, потому что мне казалось это правильным. Так поступают воспитанные дети.

— Условия жизни стали намного лучше, но общение со сверстниками стало ещё сложнее.

— Тебе было трудно поладить с новыми одноклассниками?

— Я детдомовская, это клеймо. Как только дети об этом узнавали, они смотрели на меня как на прокажённую. Это считалось чем-то грязным.

Объятия Луи становятся крепче. Он, словно в попытке защитить меня от прошлого, прижимает меня к себе.

— Бывали случаи, из-за которых мне приходилось переводиться в другую школу.

— Что такого ужасного могли сделать дети?

— Я в той школе училась всего полгода. Друзей там у меня не было, никто не хотел общаться с детдомовской девочкой. Однажды все сговорились и принесли с собой сырые яйца. Меня словили на перемене и закидали ими со словами: «Из этих яиц не вылупятся цыплята, потому что их бросили родители, как и тебя». Кроме синяков, я получила позор на всю школу, ведь видео, где я стою вся в желтке со слезами на глазах, разлетелось по всем чатам.

— Твою мать, — Луи качает головой, — я такого кошмара даже в фильмах ужасов не видел. Мне очень жаль, Паучок, ты этого не заслужила.

Я пожимаю плечами и тяну уголки губ в мягкой улыбке, стараясь вложить в неё всю мою искренность.

Рядом всегда был отец, окружая меня любовью и родительской поддержкой. Он чувствовал себя виноватым в том, что я расту без матери, как и взял на себя ответственность за болезнь своей единственной жены. Он дважды оперировал её, больше всех верил, что она поправится, и, пользуясь связями, водил её к лучшим врачам. Но всё же её не стало, и мы с папой остались вдвоём. У него до сих пор есть вера в идею, что у меня должна быть мать.

— Все эти события сделали меня той, кем я являюсь сейчас. Но тогда я считала, что моя проблема — это не дети в школе, а папины интрижки. Я не была против того, что в нашем доме появится другая женщина, наоборот, мне этого очень хотелось. Но девушки отца сменялись очень часто.

— Твой отец настоящий покоритель сердец.

— Дело не в нём. Почти. Не каждая готова принять вдовца с ребёнком. Многие были недовольны тем, что меня любят больше, чем их. Кто-то не мог смириться с тем, что отец вечно на работе: постоянные дежурства в больнице и внезапные срочные вызовы.

— Почему неудачные отношения твоего отца стали проблемой для тебя?

— Потому что я очень легко привязываюсь. К тому же мне казалось, что он расставался с очередной девушкой из-за меня.

— Это же не так.

— Знаю, но ребёнок воспринимает всё иначе. Правда, был один раз, когда папа бросил девушку действительно из-за меня.

— Ты сказала, что она тебе не нравится?

— Нет, — засмущавшись, отвожу взгляд. — Там другая история.

— Какая же?

— Если я расскажу, ты будешь смеяться.

— Я обещаю, — Луи уже еле сдерживает смешок, — что не буду.

— Ты уже смеёшься.

— Ты просто забавная. Клянусь, я не буду.

— Тогда хватит так улыбаться, — толкаю его в плечо, что только усиливает его желание смеяться. — Мне стыдно, а твоё выражение лица только усугубляет ситуацию.

Томлинсон сжимает разбитые губы, и жестом руки показывает, что его рот на замке. Только его глаза не врут — они светятся от того, как сильно он хочет рассмеяться.

— Я расскажу, но если ты засмеёшься, я выгоню тебя, — получив кивок, делаю глубокий вдох. — Как-то у папы появилась подружка, у которой был огромный дом со двором. Дом охраняла большая овчарка, я бы даже сказала, что она гигантская, и она жила в будке. Иногда мне приходилось оставаться там на ночёвку или проводить целые выходные с этой женщиной. Я ей нравилась, она была не против проводить со мной время. Однажды я гуляла во дворе, мне нравилось делать домашку в беседке, а собака бегала и игралась в траве. Я ей кидала палку, а она мне приносила. В один момент я побежала за собакой, но до этого овчарка сделала свои дела прямо на газон, чего я не увидела. Я поскользнулась на этом дерьме и сильно ударилась затылком.

Томлинсон, не сдержав своё обещание, заливается смехом и утыкается носом в моё плечо. Его тело содрогается, и горячее дыхание обжигает кожу.

— Я предупреждала, что выгоню.

— Прости, — он говорит мне в плечо. — Это было неожиданно, было сложно удержаться.

Луи не может остановить смех, но и я сама широко улыбаюсь.

— Отец и его девушка сразу же заметили у меня шишку. Мне настолько было стыдно признаться, что я придумала историю, как меня толкнул мальчик в школе. И тут началось самое страшное.

— Что-то может быть хуже, чем прокатиться на собачьем помёте?

— Лу, хватит смеяться! Мне и так неловко.

— Когда ты так меня называешь, я готов сделать что угодно.

— Хорошо, — недоверчиво щурю глаза. — Девушка отца спросила у меня имя, я сказала первое, что пришло в голову. После оказалось, что такой мальчик действительно учится в нашей школе. Она написала на него жалобу и вызвала его родителей. Начались разборки, а этого мальчика отстранили от занятий. Моя ложь раскрылась, и это стало концом папиных отношений.

— Какая же ты опасная, Джефферсон, — Томлинсон довольно улыбается. — Ты мой кумир.

— Отец решил, что я таким образом хотела избавиться от неё. Даже сказал, что я могла раньше признаться, и они бы расстались.

— Сейчас он в отношениях?

— Да, — у меня получается сказать утрировано грустно. — Они вместе полгода, но я с ней не знакома. Папа много раз приглашал домой, но я нахожу причины не приезжать.

— Ты же не можешь бегать от него вечно.

— Знаю, но я как будто боюсь. Год назад он расстался с администратором стоматологии. После этого я навестила его, чтобы поддержать, и больше не приезжала.

— А если мы съездим вместе?

— Что?

— Я бы мог поехать с тобой, чтобы тебе было проще там находиться. Буду твоим адвокатом.

— Ты не обязан этого делать, Луи.

— Но я очень хочу.

Сердце предательски стучит быстрее. Оно играет против меня, не соглашаясь со статусом, который я так старательно подбирала для нас с Томлинсоном.

Мы слишком долго смотрим друг другу в глаза, отчего жар в грудной клетке превращается в настоящий пожар. Рука парня на моей талии делает меня неподвижной, но я не хочу, чтобы он её убирал.

— Как же я хочу тебя поцеловать.

Эта брошенная фраза сравнима с ударом молнии — громкая и внезапная.

— Пожалей свою губу, — протягиваю ладонь и осторожно касаюсь побитой щеки. — Кровь только запеклась.

Излучая нежность, Луи понимающе кивает, но что-то внутри меня разочарованно трескается. Провожу подушечкой пальца по острой скуле, и парень льнёт к моей ладони.

То ли слишком поздний час, то ли переизбыток ярких эмоций обрушивают на меня усталость. Веки вдруг становятся тяжёлыми, и я вновь зеваю, пряча лицо руками.

— Давай попробуем уснуть, — Томлинсон приближается к моему уху и ласково шепчет. — Закрывай глаза, а я посторожу твой сон.

Без сопротивлений выполняю его просьбу и, удобнее устраиваясь на подушке, закрываю глаза. Луи оставляет поцелуй на щеке и ложится рядом, а его рука всё так же остаётся на моей талии.

+++

Когда на ухо орёт будильник, который даже не принадлежит мне, я переворачиваюсь на другой бок и рукой пытаюсь найти Луи. Касаюсь стены и резко открываю глаза. На кровати я одна, а в комнате остались только соседки.

— Доброе утро, — Хелен виновато машет рукой. — Забыла его выключить, не хотела тебя разбудить.

Джессика сидит за столом и, надев большие наушники, общается с родителями по видеосвязи. Томлинсон даже не оставил следов своего присутствия.

Простонав, накрываю голову полушкой и пробую вернуться в сладкий сон, в котором я остро ощущала присутствие и тепло мужского тела.