47. Синдром пустоты.
Идеальная линия всегда обрывается в одной точке. В той самой точке, где кто-то решает, что ему больше нечего терять.
Когда ты заглядываешь в Бездну, Бездна заглядывает в тебя. Это старая истина, затёртая до дыр философами, которые никогда не видели настоящей тьмы. Но когда ты сама становишься Бездной, всё меняется. Ты больше не смотришь в неё. Ты извергаешь её в мир.
Я всё ещё стояла на коленях в грязи, прижимаясь к груди Эдриана, когда атмосферное давление внезапно изменилось.
Это не было дуновением ветра. Это было похоже на то, как если бы кто-то огромный и невидимый положил ладонь на весь город, выдавливая из него кислород.
Чёрный маслянистый туман, порождённый моей магией, начал рассеиваться. Он не просто таял в воздухе — он испарялся с шипением, словно капли воды на раскалённой плите.
Магия Порядка. Стерильная, абсолютная, безжалостная.
Я подняла голову, моргая воспалёнными, почти чёрными глазами. На горизонте, там, где небо сливалось с руинами южных кварталов, разгоралось ослепительно-белое сияние. Оно приближалось с пугающей скоростью.
— Он здесь, — голос Саманты прозвучал как шелест сухих листьев. Она стояла в нескольких шагах от нас, опираясь на плечо раненого гвардейца. — Айзек.
Эдриан рывком поднял меня на ноги. Моё тело напоминало пустой мешок, из которого вытряхнули все кости.
— Мы не удержим пролом, — быстро, по-военному чётко произнёс мужчина, оглядывая остатки обороны. Солдаты вокруг нас, увидев приближающийся белый свет, начали бросать оружие. Их воля была сломлена. — Назад. Во дворец. Быстро!
Это было не отступление, это было бегство обречённых. Эдриан практически нёс меня на себе, переступая через трупы и обломки баррикад. Саманта шла рядом, поддерживаемая двумя солдатами. Её дыхание было прерывистым, на губах пузырилась розовая пена. Мы пересекли внутренний двор, залитый кровью, и взбежали по широким мраморным ступеням главного входа.
Гвардейцы с невероятным усилием захлопнули за нами массивные створки внешних дверей, задвигая тяжёлые железные засовы. Но мы все понимали: для Айзека Бэйна эти двери — не препятствие, а лишь заминка на несколько секунд.
Мы миновали парадные залы, галереи с разбитыми витражами, пока не оказались в святая святых столицы — Тронном зале.
Здесь когда-то вершились судьбы континента. Золото, хрусталь, красный бархат. Теперь всё это выглядело нелепой, вычурной декорацией к дешёвой пьесе о конце света. В зале пахло пылью и застарелым воском.
Мы остановились посреди помещения. Эдриан осторожно опустил меня на мраморный пол. Я прислонилась спиной к основанию одной из колонн, пытаясь восстановить дыхание. Пустота внутри меня, образовавшаяся после использования Хаоса, всё ещё глушила эмоции, но физическое истощение было реальным.
Саманта отстранилась от гвардейцев. Она выпрямилась, и на мгновение в ней снова проступила осанка истинной королевы, несмотря на вмятины на доспехах и залитое кровью лицо.
— Слушайте меня, — её голос окреп, приобретя металлические нотки. Она смотрела прямо на Эдриана. — Катакомбы под северным крылом. Туда уже спустили раненых и тех горожан, что успели спрятаться. Там есть выход за пределы города, к старым шахтам.
— Я знаю эти туннели, — нахмурился Эдриан. — Мы уйдём вместе. Я понесу Камиллу, ты пойдёшь за...
— Я никуда не пойду, — перебила его Саманта.
Повисла тяжёлая, звенящая тишина, нарушаемая лишь глухими ударами — армия Айзека начала штурм внешних дверей дворца.
— Ваше Величество, это самоубийство, — Эдриан шагнул к ней, его лицо потемнело. — У вас не осталось магии. Вы даже меч поднять не сможете.
— Именно поэтому я остаюсь, — Саманта горько усмехнулась. — Я — королева. И я не побегу, как крыса, по подземельям, пока мой город превращают в кладбище. Я задержу Айзека здесь, в этом зале столько, сколько смогу. Этого хватит, чтобы увести людей достаточно глубоко.
— Я не оставлю вас здесь одну! — рыкнул Эдриан, его рука инстинктивно легла на рукоять клинка.
— Это приказ, лорд Блэквуд! — её голос сорвался на крик, отразившийся от высоких сводов. — Последний приказ твоей королевы! Если мы все умрём здесь, кто поведёт людей во тьме? Кто защитит Камиллу, пока она не восстановит силы? Уводи их, Эдриан! Спаси тех, кого ещё можно спасти!
Эдриан замер. Я видела, как в нём борются долг телохранителя, инстинкт убийцы и преданность короне. Желваки на его скулах ходили ходуном. Он посмотрел на меня. В его глазах была невыносимая мука. Он не хотел оставлять меня, он знал, что Айзек идёт именно за нами.
— Я не справлюсь сейчас, — прошептала я одними губами, глядя на Эдриана. Я знала, что Клинок Разделения спит в моей руке, но мне нужно было время, чтобы сконцентрироваться, чтобы переварить откат от прошлого заклинания. И Саманта тоже это понимала.
Эдриан закрыл глаза на секунду, принимая самое тяжёлое решение в своей жизни.
— Пятнадцать минут, Ваше Величество, — хрипло произнёс он, склоняя голову в быстром, почти резком поклоне.
Он подошёл ко мне, опустился на одно колено и крепко, до хруста костей, сжал моё плечо. Его пальцы пахли сталью и кровью.
— Я вернусь, как можно быстрее.
Он развернулся и быстрым, бесшумным шагом покинул тронный зал через боковую дверь, уводя за собой последних гвардейцев.
Мы остались вдвоём.
Саманта подошла к стойке с оружием у стены, взяла сломанное пополам копьё и, опираясь на него как на посох, вышла на середину зала. Я попыталась встать, но ноги не слушались. Я осталась сидеть на полу, привалившись к колонне.
Грохот снаружи прекратился.
Массивные дубовые двери тронного зала, окованные железом, внезапно... начали распадаться. Я видела, как плотное дерево и кованый металл теряют свою структуру, превращаясь в идеальные, геометрически правильные кубические фрагменты размером с песчинку. Эти песчинки бесшумно осыпались на мраморный пол, образуя ровные белые холмики.
В образовавшемся проёме появился он.
Айзек Бэйн вошёл не как завоеватель, опьянённый кровью. Он шагнул внутрь вальяжно, неторопливо, заложив руки за спину, словно богатый аристократ, вышедший на утреннюю прогулку по своему зимнему саду.
На нём не было доспехов. Лишь безупречно чистый, сшитый на заказ костюм-тройка из тёмной шерсти, белоснежная рубашка без единой складочки и тёмный галстук. На его лакированных туфлях не было ни капли грязи, ни пылинки, хотя он только что прошёл через город, утонувший в крови и кишках. Порядок вокруг него отталкивал любую грязь.
Он остановился в десяти шагах от нас. Его холодные, выцветшие, как старое стекло, глаза безошибочно скользнули по Саманте и остановились на мне.
Уголки его губ дрогнули в подобии тёплой, почти родственной улыбки. Это была улыбка дядюшки, который пришёл проверить успехи своей любимой племянницы.
— Очаровательно, — его голос, мягкий, глубокий и пугающе спокойный, эхом разнёсся под сводами зала. — Просто очаровательно, Камилла.
Он медленно пошёл по кругу, его шаги были абсолютно бесшумными.
— Я почувствовал этот всплеск энтропии за много миль отсюда. Ты превзошла все мои ожидания. То, как ты вывернула наизнанку саму ткань мироздания на площади... В этом была определённая, пусть и дикая, необузданная эстетика. Твои родители гордились бы тем, какой... сильной ты стала.
При упоминании родителей в моей голове должен был вспыхнуть пожар ненависти, но там было тихо. Эмоциональный блок, поставленный передозировкой Хаоса, всё ещё держался. Я просто смотрела на него, как энтомолог смотрит на ядовитого паука.
Я собрала жалкие остатки сил, оторвалась от колонны и сделала шаг вперёд, намереваясь выплеснуть остатки своей тёмной магии ему в лицо, разорвать этот идеальный костюм.
Но Айзек даже не пошевелился. Он просто поднял указательный палец левой руки.
Пространство вокруг меня сомкнулось.
Это была клетка из чистого, невидимого света. Тяжесть десятков атмосфер обрушилась на мои плечи, сдавливая грудную клетку так, что из лёгких со свистом вышел весь воздух. Мои колени с громким хрустом ударились о мраморный пол. Я попыталась пошевелить рукой, попыталась призвать магию, но мои нервные импульсы просто не доходили до мышц. Айзек перехватил контроль над моей моторикой. Я была закована в монолитный блок застывшего времени.
— Тсс, милая, — мягко пожурил он меня, глядя с высоты своего роста. В его тоне звучала искренняя, тошнотворная забота. — Ты уже достаточно поиграла на сегодня. Детям свойственно ломать игрушки и разбрасывать вещи, но взрослые должны приходить и убирать за ними этот беспорядок. Посиди спокойно, Камилла. Посмотри, как работают настоящие архитекторы.
Он обошёл меня, потеряв ко мне всякий интерес, и всё его внимание теперь сосредоточилось на Саманте.
Королева попыталась поднять своё сломанное копьё. Это было жалкое, обречённое движение измученного человека. Её руки в окровавленных латных перчатках дрожали так сильно, что древко ходило ходуном.
Айзек просто посмотрел на копьё, и древко в руках Саманты превратилось в струйку белого песка, просыпавшегося сквозь её пальцы.
Лишившись опоры, Саманта рухнула на пол. Она упала на колени, упёршись дрожащими руками в холодный мрамор. Её грудная клетка судорожно вздымалась. Из-под расколотого шлема на пол капала тёмная, густая кровь, смешиваясь со слезами и грязью. Она дышала с хрипом, каждый вдох давался ей с трудом.
Айзек остановился перед ней. Носки его идеально начищенных туфель оказались в дюйме от её окровавленных пальцев.
Он наклонился, двигаясь с пугающей, выверенной до миллиметра механической грацией. Протянул руку в белоснежной тканевой перчатке и мягко, но непреклонно взял Саманту за подбородок, заставляя её поднять голову.
Саманта смотрела на него. В её глазах не было покорности. Там была бесконечная, чёрная усталость королевы, которая отдала всё ради своего народа и всё равно проиграла.
— Я покажу вам, что такое настоящий ад, Ваше Величество, — тихо, почти интимно произнёс Айзек, глядя прямо в её расширенные зрачки.
Он не стал бить её физически. Для него это было бы слишком примитивно, слишком человечно. Айзек Бэйн был хирургом души.
Я смотрела на них с пола, застыв в своей невидимой клетке, не в силах даже сморгнуть, и видела, как в глазах Саманты вспыхнул ослепительный, мертвенно-белый свет магии Порядка. Айзек вторгся напрямую в её разум.
То, что происходило дальше, было страшнее любой пытки калёным железом или дыбой.
Саманта замерла, как статуя, но её тело начало физиологически реагировать на тот кошмар, который Айзек транслировал прямо в её зрительные и нервные центры. Её зрачки сузились до размеров острия иглы. На бледных висках вздулись толстые, синие вены, пульсирующие в бешеном, рваном ритме.
Я знала, я чувствовала отголоски того, что он ей показывает. Он не показывал ей чертей или банальные пытки. Он показывал ей её город. Он заставлял её пережить смерть каждого её солдата, каждую секунду боли ребёнка, задохнувшегося в дыму на улицах столицы. Он показывал ей абсолютную, математическую тщетность её жертвы. Он прокручивал в её голове будущее — бесконечную, стерильную вечность, где от её наследия не останется даже строчки в книгах, где само понятие "свобода", за которое она умирала, будет стёрто из человеческой памяти как вредоносный баг в системе. Он стирал её суть.
Из глаз Саманты хлынули слёзы, но от невероятного внутричерепного давления они мгновенно смешивались с кровью из лопнувших капилляров, превращаясь в жуткие красные ручьи на её серых щеках. Её рот беззвучно открывался и закрывался, мышцы челюсти сводило судорогой в немом, первобытном крике. Пальцы, упиравшиеся в мрамор, скрючились, скребя по гладкому камню так сильно, что ногти отслаивались и ломались до мяса. Она задыхалась от ужаса, который не мог вместить человеческий мозг, не сойдя с ума.
Это длилось всего минуту реального времени. Но для неё, в ускоренных нейронных потоках Порядка, эта минута растянулась на десятилетия непрерывного, концентрированного, абсолютного отчаяния.
А затем Айзек моргнул, разрывая ментальный контакт и возвращая её в реальность.
Саманта обмякла, издав хриплый, надломленный звук, похожий на скулёж забитой насмерть собаки. Её воля была сломлена. Растоптана. Расщеплена на атомы. От сильной, гордой Королевы осталась лишь дрожащая, пустая биологическая оболочка, пускающая кровавые слюни на пол собственного тронного зала.
— Разочарование — это самая горькая и неэффективная эмоция, не правда ли? — философски заметил Айзек, брезгливо отпуская её подбородок и вытирая перчатку белоснежным платком, извлечённым из нагрудного кармана. — Осознание того, что твоя жизнь была не просто короткой, но ещё и бессмысленной. Выбор, Саманта. Ваш хвалёный свободный выбор привёл вас только к боли.
Он медленно выпрямился. Поднял правую руку на уровень груди, раскрывая ладонь.
Воздух над его рукой дрогнул, сжимаясь, собираясь в плотный, светящийся сгусток. Порядок подчинялся ему с пугающей лёгкостью, меняя агрегатные состояния материи. Из концентрированного белого света начал формироваться физический объект — небольшой, слегка изогнутый клинок. Он был похож на хирургический скальпель, прозрачный, как чистейший алмаз, но внутри него струилась холодная, смертоносная, гудящая энергия.
— Вы были очень плохим правителем, Саманта, — произнёс Айзек тоном уставшего преподавателя, ставящего неудовлетворительную оценку нерадивому студенту. — Вы позволяли своим неконтролируемым эмоциям диктовать политические решения. Вы жалели слабых, тем самым искусственно поддерживая слабость в популяции. Я пришёл, чтобы исправить вашу ошибку.
Он шагнул вплотную к стоящей на коленях королеве, заходя чуть сбоку.
Саманта не попыталась уклониться. Она медленно закрыла глаза. В этот последний, предсмертный миг её лицо вдруг расслабилось. Искажающая гримаса ментального ужаса ушла, уступив место какому-то пустому, отрешённому приятию неизбежного. Она больше не боролась. Ей было нечем бороться.
Айзек сделал одно быстрое, неуловимое человеческим глазом движение правой рукой.
Скальпель из чистого света плавно скользнул по горлу Саманты, чуть ниже линии подбородка.
Разрез был настолько хирургически идеальным, настолько тонким на молекулярном уровне, что первую секунду вообще ничего не происходило. На бледной, грязной коже шеи появилась лишь тонкая, ровная, нереально красная линия.
А затем биология взяла своё.
Колоссальное давление в перерезанной сонной артерии прорвало невидимую преграду. Кровь ударила широким, мощным, пульсирующим веером. Она залила белоснежную рубашку Айзека, его лицо, брызнула на полированный мрамор пола и золотые барельефы колонн. Звук был омерзительным, выворачивающим наизнанку — влажный, булькающий свист воздуха, вырывающегося через разрезанную пополам трахею, смешанный с захлёбывающимся, влажным кашлем утопающего в собственной крови человека.
Я смотрела на это всё из своей невидимой магической клетки. Мои глаза не моргали. Моё сердце билось пугающе ровно. Пустота внутри меня жадно поглощала эту сцену, архивируя её в подсознание. Никаких слёз. Никакого крика. Только холодная, безразличная констатация факта: союзник получил фатальные повреждения, несовместимые с жизнью.
Саманта покачнулась. Её ослабевшие руки подогнулись, перчатки заскользили по собственной крови, и она начала медленно заваливаться набок. Её кровь толчками уходила на камни, образуя вокруг неё тёмное, глянцевое, дымящееся озеро.
Но Айзек не позволил ей просто упасть и умереть в луже. Это было бы слишком не эстетично для него.
Он наклонился, и его левая рука жёстко, мёртвой хваткой схватила её за спутанные, пропитанные пылью и потом волосы. Айзек резким рывком вздёрнул её голову вверх. Тело Саманты безвольно повисло, поддерживаемое лишь его хваткой. Её глаза были полуоткрыты, зрачки стремительно расширялись, окончательно фиксируя смерть. Струя крови из горла стала слабее, сменившись густым потоком.
Айзек посмотрел на окровавленный скальпель в своей правой руке. Красные капли медленно стекали по алмазному лезвию.
— Мелковато для монарха, — задумчиво, с долей самоиронии протянул он.
Магия Порядка вспыхнула в его ладони с новой, ослепляющей силой. Маленький кристальный клинок начал стремительно расти, удлиняться, меняя свою структуру и массу. За долю секунды изящный скальпель превратился в массивный, невероятно тяжелый меч палача — широкий двуручник с идеально ровной кромкой, сияющий безжалостным белым светом.
Айзек не стал отводить руку для замаха. Ему не нужна была инерция или сила тяжести. Его мышцы, многократно усиленные чистой энергией Порядка, просто совершили одно короткое, мощное, горизонтальное движение.
Хруст перерубаемых шейных позвонков, разрываемых связок и плоти гулом отдался в абсолютной тишине тронного зала.
Тело Саманты, мгновенно лишённое головы, с глухим, мокрым стуком обрушилось на мрамор, лязгнув доспехами. Остатки крови хлынули из ровного обрубка шеи густым, тёмно-вишнёвым потоком, заливая всё вокруг.
Айзек стоял неподвижно, держа на весу за волосы отрубленную голову Королевы. С обрубка шеи головы на пол капали густые сгустки. Лицо Саманты было странно безмятежным, бледным, как воск, словно она наконец-то уснула после очень долгого, болезненного и изматывающего дня.
Меч палача в руке Айзека растаял в воздухе, вновь став ничем.
Айзек медленно повернулся ко мне.
Его некогда идеальное лицо было заляпано горячей кровью, белая рубашка пропиталась ею насквозь, но он улыбался. Эта улыбка была такой искренней, такой ласковой и торжествующей, что от неё веяло космическим, мёртвым холодом. Он подошёл на пару шагов ближе.
И разжал левые пальцы.
Голова Саманты с тошнотворным, глухим стуком упала на мрамор. Она покатилась по гладкому полу, оставляя за собой широкий, влажный кровавый след, переворачиваясь, пока не остановилась.
Ровно передо мной. Всего в полуметре от моих закованных в невидимые колодки коленей.
Мёртвые, стеклянные глаза моей подруги смотрели прямо на меня, не мигая. В её приоткрытом рту скопилась тёмная кровь.
Айзек изящно достал из кармана ещё один платок, брезгливо стряхнул крупные капли крови со своих пальцев и вздохнул, глядя на меня сверху вниз с выражением глубокой, отеческой печали и превосходства.
— Вот она, ваша обожаемая королева, — его голос звучал бархатно, убаюкивающе, словно он читал сказку на ночь. — Вот она, твоя лучшая подруга, Камилла. Ещё один несовершенный механизм, который пришлось разобрать.
Он медленно сократил оставшееся расстояние между нами, остановившись прямо над отрубленной головой, носки его туфель почти касались её волос.
— История повторяется, не так ли, моя дорогая племянница? — прошептал он, склонив голову набок, его глаза хищно сузились. — Триста лет назад. Вспомни. Тот же каменный пол. Та же горячая кровь. Те же бесполезные, слабые люди, которые клялись тебя защищать, но не смогли. Твои родители кричали громче, они умоляли о пощаде, но результат, как видишь, остаётся неизменным.
И вот тогда это случилось.
Как будто невидимая, толстая игла пробила пуленепробиваемое стекло, отделяющее моё сознание от реальности.
Упоминание о родителях. Образ матери, умирающей на холодном каменном полу замка Арадона, её перерезанное горло. Запах крови отца. А потом — это лицо. Мёртвое лицо Саманты, которая осталась здесь, которая отдала всё, чтобы Эдриан успел увести людей, чтобы я могла жить и дышать.
Стерильная пустота внутри меня, созданная передозировкой магии, лопнула.
Океан чувств, запертый за хрупкой дамбой эмоционального выгорания, рухнул на меня сокрушительным, уничтожающим цунами. Боль была такой невыносимой силы, что мне показалось, будто мои рёбра разлетаются в щепки, вонзаясь в лёгкие. Горе вонзило свои ледяные когти прямо в мой спинной мозг, скручивая внутренности. А затем пришла ярость. Густая, раскалённая, первобытная ярость, которая залила каждую клетку моего тела жидким свинцом.
Мои глаза, до этого сухие и абсолютно чёрные, внезапно наполнились слезами. Они катились по моим грязным, измазанным копотью щекам, оставляя светлые, чистые дорожки. Но я не всхлипнула. Я не закричала. Я не издала ни единого звука.
Мой Хаос не взорвался истеричным, неконтролируемым фейерверком, как ожидал Айзек. Он синхронизировался с моей кристально чистой ненавистью. Он стал тихим, холодным и абсолютно, безоговорочно смертоносным.
Я смотрела на мёртвые глаза Саманты, на кровь на ботинках моего дяди, и внутри меня что-то окончательно, безвозвратно сломалось. И в этом изломе, в этой трещине души родилась абсолютная свобода.
Айзек всё ещё улыбался, наслаждаясь моментом. Он ожидал моей реакции. Он ожидал истерики, слёз, криков боли. Он ожидал, что я сломаюсь так же, как сломалась Саманта, что моя воля превратится в пыль.
Я медленно, очень медленно, преодолевая давление его магии, подняла на него взгляд сквозь влажную пелену слёз.
Мои губы сомкнулись в тонкую, жестокую линию.
Чёрная, замысловатая татуировка божественного оружия на тыльной стороне моей правой ладони вспыхнула ослепительным фиолетовым светом, обжигая кожу до самого мяса.
Оковы магии Порядка, которые Айзек считал нерушимым абсолютом, начали трещать. Это не было физическим усилием мышц. Это было усилием воли существа, которое только что осознало, что ему больше нечего терять в этом мире.
Я не стала вырываться с криком. Я просто начала вставать.
Треск. Звук был похож на ломающийся толстый лёд на зимнем озере.
Клетка из белого света вокруг меня покрылась густой сеткой микроскопических чёрных трещин. Улыбка Айзека медленно сползла с его губ. Он слегка нахмурился, в его ледяных, выцветших глазах впервые за всё это время мелькнула тень непонимания, крошечная искра сомнения. Он попытался усилить давление, инстинктивно направив на меня больше своей идеальной магии.
Но было поздно. Константа была нарушена.
Я выпрямилась во весь рост. Оковы Порядка разлетелись в сияющую пыль с тихим хрустом битого стекла, не выдержав напора древней силы, для которой не существовало правил.
Слёзы всё ещё непрерывно текли по моему лицу, но в моей душе стояла абсолютная, пугающая тишина предвкушения. Я смотрела на человека, который триста лет назад убил моих родителей. На человека, который только что жестоко обезглавил мою единственную подругу. На существо, возомнившее себя непогрешимым богом.
Моя правая рука крепко сжалась в кулак. Под кожей, раскалённый до предела, готовый вырваться наружу в физический мир, вибрировал Клинок Разделения — парадокс, выкованный во времени, ждущий лишь одной моей мысли, чтобы разорвать этого ублюдка на куски.
Я убью его. Прямо сейчас. Я вырву из него его грёбаный Порядок голыми руками, и заставлю его захлебнуться им. И мир содрогнётся от того, что я с ним сделаю.