34. Искра во мраке.
Кто не умеет от чистого сердца
отблагодарить своего благодетеля,
Усердно ищет в нём пороков,
чтобы оправдать свою неблагодарность.
Говорят, что самое страшное на войне — это терять тех, кого любишь. Но это ложь. Куда страшнее стоять посреди выжженного поля, смотреть на тела павших и понимать, что в твоей груди не дрогнула ни одна струна. Когда смерть становится лишь сухой статистикой, а чужая боль — неизбежной переменной в уравнении, ты перестаёшь быть воином. Ты становишься тем самым чудовищем, ради уничтожения которого эта война и начиналась.
Тёмная карета неслась по тракту, безжалостно пожирая мили, отделяющие Штормовую гавань от столицы Первого Королевства. Четвёрка крепких лошадей брала бешеный темп, и колёса с глухим стуком подскакивали на неровностях мощёной дороги.
Наш путь должен был занять всего несколько часов, но время внутри этого замкнутого пространства, казалось, превратилось в густую, неподвижную смолу.
Я сидела, прислонившись затылком к кожаной обивке, и бездумно смотрела в окно. За мутным стеклом проносились серые пейзажи: голые деревья, редкие крестьянские повозки, хмурое небо, затянутое тяжёлыми, свинцовыми тучами. Но я не видела этого. Мой разум был погружён в холодный, расчётливый анализ надвигающейся бури.
Ванесса мертва. Саманта осталась одна на троне, окружённая стаей жадных стервятников, готовых вцепиться ей в глотку при малейшем признаке слабости. Айзек Бэйн, мой дядя, больше не был просто сумасшедшим некромантом, прячущимся в руинах Арадона. Он поглотил часть Бездны. Он стал полубогом, и теперь его влияние ядовитым туманом расползалось по всему континенту.
Я складывала эти факты, как стеклянные осколки, выстраивая схему будущей войны. И с каждым новым умозаключением приходило кристально ясное понимание: в этот раз масштаб катастрофы будет иным.
Погибнут многие. Возможно, погибнут все, кого я знала.
Мой мозг хладнокровно просчитывал шансы выживания лордов, командиров гвардии и даже моих друзей. Я понимала, что их придётся использовать как пешки. Кого-то придётся бросить на верную смерть, чтобы отвлечь внимание. Кого-то — принести в жертву ради тактического преимущества. Хаос, спавший в моей крови, услужливо гасил любые вспышки совести. Зачем скорбеть о тех, кто ещё жив, если их смерть математически неизбежна? Зачем жалеть Саманту, если её уязвимость делает её плохой правительницей в условиях войны?
Эта логика была безупречной. И абсолютно мёртвой.
Воздух в карете внезапно стал слишком плотным, почти удушливым.
Эдриан сидел напротив. С того самого момента, как мы покинули портовую площадь, он не произнёс ни слова. Но его молчание не было спокойным. Оно было похоже на натянутую до предела тетиву. Я чувствовала его тяжёлый, немигающий взгляд. Он смотрел на меня так, словно пытался разглядеть что-то сквозь толщу мутной воды, словно искал в моих карих глазах хоть отблеск той Камиллы, которую знал.
— Перестань сверлить меня взглядом, Эдриан, — ровно произнесла я, не отворачиваясь от окна. Мой голос прозвучал сухо, без единой эмоциональной окраски. — Нам нужно составить чёткий план. Во дворце наверняка уже есть шпионы Айзека. Мы не можем доверять никому, даже ближнему кругу Саманты. Если потребуется, мы должны быть готовы...
— Замолчи.
Слово хлестнуло по воздуху, как удар плети. Оно было сказано негромко, но в нём клокотала такая тёмная, подавляющая ярость, что от неё завибрировали стёкла кареты.
Я медленно повернула голову.
Эдриан больше не сидел расслабленно. Он подался вперёд, его широкие плечи в чёрном плаще перекрыли мне половину обзора, а серые глаза потемнели, превратившись в два штормовых водоворота. Желваки на его точёных скулах ходили ходуном, а длинные, сильные пальцы, сжимавшие колено, побелели от напряжения.
— Готовы к чему, Камилла? — его голос завибрировал от сдерживаемого гнева. — Пожертвовать ими? Переступить через Саманту так же легко, как ты переступила через слухи на той площади?
— Эмоции сейчас ничем не помогут, — я встретила его взгляд абсолютно спокойно, не чувствуя ни вины, ни страха. — Ванесса мертва. Айзек не будет ждать, пока мы оплачем каждую потерю. Это война, Эдриан. И если ты не готов мыслить как солдат, ты проиграешь.
Моя холодная, механическая логика стала последней каплей.
Эдриан сорвался.
В одно смазанное, хищное движение он преодолел разделяющее нас пространство. Его руки, твёрдые, как сталь, обхватили меня за талию, и он резко, с пугающей силой вздёрнул меня на себя. Карета качнулась, но я даже не успела моргнуть, как оказалась прижата к жёсткой кожаной спинке его сиденья.
Он навис надо мной, тяжёлый, доминирующий, абсолютно не контролирующий свою животную ярость. Серебряная фурнитура его плаща больно впилась мне в плечо, но я почти не почувствовала этого.
— Солдат? — прорычал он мне прямо в лицо. Его горячее дыхание, пахнущее крепким чаем и мятой, обожгло мои губы. — Я солдат, Камилла. Всю свою проклятую жизнь я был цепным псом, убивающим по приказу. Но даже я не превращал своих друзей в сухую статистику!
Он сжал мои плечи так, что ткань моего золочёного камзола жалобно затрещала. Его глаза, серые и яростные, сверлили меня насквозь. В них билась такая дикая, первобытная боль, что её невозможно было игнорировать.
— Где ты? — его голос сорвался, превратившись в отчаянный, глухой рык. Он тряхнул меня, заставляя смотреть только на него. — Где девушка, которая дрожала в моих руках? Которая кричала, когда ей было больно? Которая готова была разорвать голыми руками любого за свою подругу? Ты смотришь на меня пустыми, стеклянными глазами! Кхорн сожрал твою душу, а ты даже не пытаешься сопротивляться!
— Пусти, — я попыталась оттолкнуть его. Хаос внутри меня шевельнулся, готовый защитить свой сосуд от агрессии. Мои мышцы напряглись, готовясь нанести смертельный удар.
Но Эдриан прочитал это. Он знал меня лучше, чем я сама.
Он не отстранился. Напротив, он подался ещё ближе, вдавливая меня в сиденье своим весом, перехватывая мои запястья и жёстко фиксируя их по обе стороны от моей головы. Его лицо оказалось в дюйме от моего. Я видела каждую тёмную ресничку, каждую идеальную линию его губ, каждую вспышку гнева в его грозовом взгляде.
— Давай, — выдохнул он, и в его тоне прозвучал смертельный, провоцирующий вызов. — Ударь меня. Используй свою новую божественную силу, Камилла. Сломай мне шею, если я теперь для тебя лишь помеха. Но я клянусь всеми богами, я не позволю тебе превратиться в кусок мёртвого мрамора.
Его гнев был обжигающим. Он заполнял собой всё пространство кареты, вытесняя холодный воздух. Но под этим гневом, под этой властной, доминирующей жестокостью крылось нечто иное. Отчаяние. Страх потерять меня. Мужская, животная потребность защитить то, что принадлежит ему, даже если защищать приходится от меня самой.
Я смотрела в его глаза, и Хаос внутри меня, столкнувшись с этой стеной живых, пульсирующих эмоций, вдруг дал крошечную трещину.
Я моргнула. Моё дыхание, до этого идеально ровное, внезапно сбилось.
Эдриан почувствовал это. Он уловил эту микроскопическую перемену, этот короткий судорожный вдох.
Его гнев не исчез, но он мгновенно трансформировался, переплавившись во что-то гораздо более опасное и тёмное.
Он отпустил мои запястья, но лишь для того, чтобы зарыться длинными пальцами в мои волосы, жёстко фиксируя мой затылок.
— Я заставлю тебя чувствовать, — хрипло, прямо в губы выдохнул он. — Даже если мне придётся выжечь этот лёд из тебя самому.
Его губы обрушились на мои.
Это не было нежным прикосновением или робкой попыткой утешения. Это был захват. Абсолютный, властный, требующий полного подчинения поцелуй. Эдриан целовал меня так, словно пытался вдохнуть в мои лёгкие свою собственную жизнь. Жёстко, жадно, стирая любые границы.
Его язык властно вторгся в мой рот, сминая любое сопротивление, пробуя на вкус моё смятение. От него пахло кожей, морем, мускусом и той самой мужской силой, которая всегда сводила меня с ума.
И вдруг... пустота отступила.
Словно кто-то с силой ударил по стеклянному куполу, под которым я сидела. Стекло треснуло, рассыпаясь на тысячи осколков, и внутрь ворвался настоящий, живой ураган.
Ощущения обрушились на меня лавиной. Жар его тела, вдавливающего меня в кожу сиденья. Жёсткость его пальцев, путающихся в моих волосах. Вкус его губ, солёный от невысказанного отчаяния и сладкий от обжигающей страсти.
Я судорожно выдохнула в его рот, и этот звук был полон настоящей, человеческой слабости. Мои руки, ещё секунду назад готовые нанести удар, сами собой метнулись к его плечам. Я вцепилась пальцами в тяжёлую ткань его чёрного плаща, притягивая его ещё ближе, отвечая на его поцелуй с такой же отчаянной, жадной потребностью.
Эдриан глухо зарычал. Звук завибрировал в его груди и передался мне. Его рука скользнула с моего затылка вниз, по изгибу позвоночника, собственнически сминая ткань камзола, и легла на талию. Он прижал меня к себе так крепко, словно боялся, что если отпустит хоть на миллиметр, я снова растворюсь в небытии.
Моё сердце, спавшее в ледяной колыбели Хаоса, вдруг дрогнуло. Один удар. Второй. А затем оно сорвалось в бешеный, лихорадочный галоп. Кровь зашумела в ушах, разгоняя по венам уже не магию разрушения, а чистый, концентрированный адреналин.
Я чувствовала.
Я чувствовала, как горят мои губы под его напором. Чувствовала тяжесть его тела, его доминирующую силу, которая сейчас была моим единственным спасением. Я чувствовала обжигающую вину за свои прежние мысли, чувствовала подступающий к горлу ком слёз, чувствовала ужас перед тем, кем я едва не стала.
Хаос отступал, загнанный в угол этой дикой, первобытной химией.
Эдриан оторвался от моих губ, тяжело и рвано дыша. Его грудь тяжело вздымалась. Он не отодвинулся — его лоб прижался к моему, а серые глаза, потемневшие от страсти и власти, смотрели прямо в мою обнажённую душу.
— Ты здесь, — прошептал он, и в его голосе слышалось триумфальное, болезненное облегчение. Его большой палец мягко, но уверенно скользнул по моей пылающей щеке, стирая ту холодную отстранённость, которая пугала его до смерти.
Я дрожала. Мои пальцы всё ещё судорожно сжимали лацканы его плаща. Я дышала так, словно только что вынырнула со дна тёмного океана.
— Эдриан... — мой голос сорвался, прозвучав хрипло и жалко.
— Я здесь, — он поцеловал меня снова. На этот раз мягче, но всё с той же подавляющей, собственнической нежностью. Он целовал мои скулы, линию челюсти, спускаясь к шее, туда, где бешено бился мой человеческий пульс. Его губы обжигали мою кожу, оставляя на ней невидимые печати. — Я не отдам тебя ему. Слышишь? Я вытащу тебя из любой Бездны.
Я закрыла глаза, зарываясь пальцами в его пепельно-русые волосы. Тепло его тела прогоняло могильный холод. Его доминирующая, мужская энергетика заполнила каждую клеточку моего существа, возвращая мне способность чувствовать. Где-то на семьдесят процентов я снова была Камиллой Бенсон. Я снова могла любить, бояться, ненавидеть и плакать.
Эдриан медленно отстранился, неохотно ослабляя хватку. Он пересел на своё место, но его рука всё ещё крепко сжимала мою ладонь, переплетая наши пальцы так сильно, что костяшки побелели. Он словно якорь держал меня на поверхности.
Карета продолжала нестись вперёд. Стук копыт отмерял последние мили до столицы.
Я сидела, прижимаясь плечом к его тёплому боку, и смотрела в окно. За стеклом уже начали проступать высокие каменные шпили Первого Королевства, над которыми тяжело развевались чёрные траурные знамёна.
Я чувствовала боль Саманты. Чувствовала страх перед предстоящей войной. Я была жива.
Но где-то там, на самом дне моей души, за этим хрупким барьером из человеческих эмоций и страсти, Кхорн лишь тихо рассмеялся. Я вернула себе способность чувствовать благодаря мужчине, который сидел рядом со мной. Но я знала правду, от которой леденела кровь.
Хаос не был побеждён. Он просто затаился, свернувшись кольцами в ожидании.
Я сжала руку Эдриана ещё сильнее, боясь отпустить его даже на секунду. И единственный вопрос, который сейчас эхом отдавался в моей ожившей голове, звучал как приговор: надолго ли хватит этой искры во мраке, прежде чем холод поглотит меня окончательно?