Глава 16.
***
Сказать честно, я не узнаю почерка своей матери. Ну, или той женщины, которую считала матерью всю свою жизнь. Тут, в её дневнике семнадцати лет давности, он совсем отличается от того, что я видела прежде: неаккуратный, буквы заострённые, наклонённые в разные стороны, слова то выведены жирно, то еле-еле заметно нацарапаны.
«Я не знаю, сколько мне ещё придётся работать тут. Уже шесть лет (с четырнадцати) я почти не вылезаю из своего кабинета. А теперь ещё и Катрина...
Что за чёрт послал эту несчастную в мою лабораторию?! Хуже того только то, что Оно решило повторить эксперимент во второй раз, видите ли, его заинтересовал результат первого.
Второй ребёнок, который, скорее всего, родиться таким же больным, как и первый. Этого просто нельзя допустить. Но если эксперимент всё-таки пройдёт удачно, ребёнок станет таким же, как и его родители – в этом нет сомнений.
Я хочу забрать девочку и покинуть «Гондолу». Думаю, я смогу справиться с этой задачей. У меня просто нет выхода – я хочу защитить ребенка, и сделаю всё для безопасности девочки. Надеюсь, я смогу растить её втайне от «Гондолы». Быть обычным родителем с обычным ребёнком, возможно, выйти замуж... я надеюсь продумать всё до мелочей, ведь впереди ещё четыре месяца. Четыре месяца безвылазного сидения в лаборатории, контролем беременности Катрины и получения новых приказов.
Я справлюсь, ведь я сильная. Я не хочу допустить для этого ребёнка того же, что мои родители допустили для меня и Оно допустило для своего сына».
С полминуты я просто смотрела на лист, пытаясь переварить только что прочитанное. Как я понимала, ребёнок, о котором шла речь – я. И если так, то я знаю имя своей настоящей матери. Картина.
Смутно-знакомое имя.
Спустя минуту безуспешных попыток вспомнить, мне всё-таки удалось зацепиться за воспоминание. На одном из дел из личного архива папы – переехавшего в нашу квартиру вместе с Владимиром – было имя. «Катарина Макарская».
Поймав себя на мысли, что начинаю подозревать о возможном родстве с ней, я отгоняю эту мысль подальше и размышляю логически: записи велись больше шестнадцати лет назад, и за это время с моей биологической матерью могло случиться что угодно. Она могла умереть, могла стать инвалидом или заболеть какой-нибудь неизлечимой болезнью. Могла чудом освободиться из этой секты и покинуть страну. С ней могло случиться что угодно за шестнадцать лет. Я не знаю, что именно, но очень хочу узнать. Может быть, эта женщина ещё жива.
«Гондола»...
Я слышала это слово прежде. Когда была в том подвале, при разговоре с Сергеем: «Я ненавижу эту чёртову «Гондолу». У меня нет выбора».
Это какая-то организация, или компания, которая, как говорил Стас, под руководством Аришина, продаёт наркотики, торгует людьми и их... кгм... частями. Господи Иисусе, неужели Ольга работала там? Неужели я родилась там?!
- Ты себя видела? Ты белая, как полотно! Что там такого написано?! – Ева присела рядом со мной на кровать, и буквально вырвала у меня из рук маленькую записную книжку в потёртой коричневой обложке с трещинками. Было видно, что она старая. – Ну, ни хрена себе! – выдала она через две минуты, захлопывая и откладывая дневник на кровать.
- Вот и я про то же, - я кивнула. – «Гондола» – это их официальное название?
- Нет, девушка отрицательно помотала головой. – Это подпольная организация, не зарегистрированная, и поэтому название не может быть официальным, - объяснила Ева. – Ты знаешь итальянский? – Уперевшись локтями в колени, я отрицательно помотала головой. Девушка продолжила, внимательно смотря на меня:
- В переводе с итальянского языка это звучит как «полувагон, предназначенный для перевозки сыпучих и навалочных грузов», а наши Аришины – старший и младший – в основном занимаются торговлей наркотой. А они сыпучие. Думаю, ты уловила связь.
- Я думала, что «гондола» – это лодка такая, - я сдвинула брови на переносицу.
- Это и то, и другое.
***
«Крысёныш!»
Я вздрогнула. Выпущенное наружу неприятное воспоминание медленно убивало меня. Каждый раз, когда я слышала их смех и крики «Крысёныш!», мне становилось противно от самой себя. Меня не унижали уже несколько лет. Не кричали, что я крыса, не били, как это было в детстве и в средней школе. Но и немногие со мной общались. Почти единицы. Остальным это было «не-по-статусу». А я? А что я? Я не пыталась ни с кем подружиться, меня и так всё устраивает.
Воспоминания – это боль. Пусть не всегда, пусть редко, но это боль. Жуткая, которая будет с тобой до конца жизни. Воспоминания травли, издевательств, дружное скандирование оскорблений в твою сторону, избиения, чья-то смерть, другие плохие моменты твоей жизни... Они будут с тобой. Всегда. Где бы ты ни был, что бы ни делал, стоит тебе увидеть, услышать, почувствовать то или иное, как воспоминание всплывёт на поверхность твоего разума. И от этого не убежишь.
Посмотрев на часы, я удивилась – прошло около получаса с того момента, как я легла. Сейчас без пятнадцати минут два часа ночи. Чувствовалось, что ночь будет долгой, потому что уснуть я больше точно не смогла бы. Я не смогла бы вновь и вновь испытывать всё, что отчаянно пыталась прятать шестнадцать лет своей жалкой жизни.
«Я не писала пять с половиной месяцев, знаю. Из-за того, что писать было нечего, и четыре месяца я была под контролем почти двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, а ещё полтора месяца строила свою новую жизнь. Человеческую.
Сейчас я свободна. Как птенец в своём первом полёте, наконец-то расправивший крылья и воспаривший над землёй, и радостно щебечущий, пролетая над родным гнездом...
Но я, наоборот, из своего «гнезда» улетела. И ничуть не жалею об этом: за пределами «Гондолы» жизнь совсем другая. Спокойная и тихая. Совсем не такая, о какой говорили гондоловцы.
У меня появился молодой человек. Его зовут Владимир, и он участковый. И он хороший. Я никогда не ощущала столько доброты и тепла, исходящих от человека. Его не смутило, что у меня на руках полуторамесячный ребёнок, наоборот, он даже умилился и обеспечил меня жильём, пригласив жить у себя.
Мне пришлось сменить имя, чтобы «Гондола» не выследила меня и не забрала ребёнка. Мне пришлось пойти на жертвы ради Миланы, но это того стоит. Её жизнь, её судьба и её счастье. Я люблю её, и даже ценой собственной жизни не допущу, чтобы с ней что-то случилось».
Короткая запись в дневнике Ольги заставила ком подойти к горлу. По одной-единственной причине – она любила меня. Всегда.
Из горла вырвался сдавленный стон, когда я, проглотив застрявший в горле ком, прикусила угол подушки. Потом ещё один. И ещё. До тех пор пока я не осознала, что рыдала во весь голос, и подушка тут уже не помогает.
В комнату влетел перепуганный папа, но я как будто его не замечала. Отодвинувшись подальше к стене, я продолжала рыдать всё громче, пока плач не перешел на вопль. И не только об Ольге, которая умерла, чтобы жила я, а обо всём, что произошло со мной с момента падения. Это был вопль полный отчаяния, физической и моральной боли, которую мне довелось пережить.
- Миланочка... - ласково позвал папа, и чтобы не шугнуть меня и медленно и аккуратно присел на край кровати.
- Почему всё это происходит со мной?! Что, чёрт возьми, я такого сделала, из-за чего на меня обрушился весь этот гребанный кошмар?! – закричала я, резко поднимая голову и устремляя взгляд в потолок. В комнате до сих пор витал лёгкий, еле уловимый запах краски.
- Я хочу жить нормально! Хочу иметь друзей, хорошо учиться и быть примерной дочерью! Я не хочу быть мишенью! – я со всей злостью несколько раз ударила ладонью в стену, пока она не заболела настолько, что я перестала её чувствовать. – Я устала!
Папа просто молчал, успокаивающе гладя меня по тыльной стороне отбитой ладони, которую я бессильно опустила на одеяло. Когда я уже более-менее успокоилась, папа тихо начал, от чего я даже вздрогнула:
- Ты подросток, Милана. Ты больше не маленький ребенок. И, думаю, ты прекрасно всё понимаешь, верно? Что обычно делают подростки твоего возраста? Они заводят друзей, устраивают... как вы там говорите?.. вписки, учатся – и не пропускают! – в школе. Тебе тоже не помешало бы пожить нормальной жизнью, хотя бы пару дней. Просто сделай вид, что ничего не произошло: Ольга просто уехала в очередную командировку, тебя никто не ищёт. Всё в порядке. Договорились, дочь?
Я смогла лишь слабо кивнуть в ответ, потому что на другое была просто не способна.
***
Клуб был отвратный, паршивый и совсем не внушал доверия, словно это был какой-то штаб педофилов-убийц, но на самом деле это был подвал заброшенного завода. Само здание снесли несколько лет назад, а про подвал забыли. Не придумали ещё слова, которое описывало бы это место. Здесь, в двух километрах от города, собрались все неформалы города и окрестных деревень. Да-да, там есть такие и их немало.
Охранник – удивительно, что они вообще поставили сюда охранника, только ради того, чтобы он собрал деньги, или приглашения на эту подпольную вечеринку – на входе оценивающе смерил меня взглядом с ног до головы, а потом бросил хриплым голосом:
- Тебе хоть восемнадцать есть-то? – спросил он, приготовившись оцепить крюк и принимая купюру из моей руки. Тысяча. Чтобы попасть сюда, мне потребовалось опустошить свою копилку.
- Конечно, - я похлопала глазками, хотя мне самой было противно от того, кого я сейчас себе напоминала. И держу пари, не только себе. - Хочешь проверить? – последнее слово я буквально промурлыкала. Спустив столько косметики и нервов на то, чтобы походить на взрослую, я не намерена была отступать.
- Ладно, проходи, - буркнул парень. - Но будь до конца. Вместе уйдём.
Внутри было темно и накурено. Музыка оглушала, но, не смотря на то, что можно было мало что услышать кроме неё, до меня доносились пьяные вопли и крики, дикий наркоманский смех, казалось, рассекающий музыку и придающий этому месту ещё большей дикости и жуткости. Что неудивительно – это логово наркодиллеров и наркоманов, алкоголиков и всех тех, кто не дорожит своей жизнью. Сегодня я вхожу в их состав.
Быстро найдя барную стойку, я села на высокий стул, и заказав колу, положила ногу на ногу и принялась кокетливо покачивать ногой в белой балетке.
- Как жизнь, подруга? Заскучала?
Ко мне подсела молодая азиатка, с чёрными, как смоль, волосами ниже поясницы. Натянув пафосную и скучающую маску, я, повернувшись к ней лицом, ответила:
- Да-а, - потянула я.
- Хочешь разнообразия? Расслабления? – предложила девушка.
- А что ты имеешь в виду под «разнообразием и расслаблением»? – Я подпёрла подбородок рукой и вздёрнула бровь.
- А что ты предпочтёшь?
- Хмм... - я сделала вид, будто задумалась. От пары таблеток мне ничего не будет. Совсем ничего. Кроме расслабления и эйфории, которые мне крайне необходимы в данный момент. – Экстази.
- Хороший выбор, - одобрила девушка. Подложив сотку под стакан, я пододвинула его ей. Она забрала деньги, кинула в стакан две таблетки, и снова пододвинула мне. Потом ушла. Бармен делал вид, что ничего не замечал, хотя на самом деле всё время следил за нами краем глаза.
Когда таблетки уже достаточно растворились, я помешала содержимое стакана трубочкой и залпом осушила его. Сначала ничего не почувствовав, я направилась на другой конец зала, где находились пара ободранных диванчиков – украденные невесть откуда – но для этого нужно было идти через танцпол, где разгорячённые тела и запах дыма дополнялись запахом пота и перегара. Всё эта смесь вызвала у меня жуткий рвотный рефлекс, и мне пришлось проталкиваться ещё быстрее.
Внезапно цвета стали ярче, музыка – громче, а рвотный рефлекс усилился. Музыка била по ушам, как будто это вовсе не было звуком, а было огромной тяжелой дубинкой или булыжником. Забыв о паре диванов я врезалась в какого-то гота, выбралась из толпы и побежала в сторону туалетов.
Рвотный позыв оказался ложным, и я, подойдя к одной, более-менее приличной раковине, набрала в ладони ледяной воды и брызнула себе в лицо, чтобы освежиться. Это не помогло. Попробовав снова, вышло то же самое – никакого эффекта. Тогда я полностью засунула голову под кран, и кое-какого эффекта всё-таки добилась. Замёрзла, словно дворняга в январский мороз.
Я подняла глаза на своё отражение. Нет, эта девушка в зеркале – не я. Это кто-то другой. Другая девушка, которая вырвалась из самых страшных кошмаров. Потёкшая тушь и подводка для глаз, чёрными цветами расцветшие на щеках, размазанная вызывающе и непристойно ярко-красная помада. Мышинно-каштановые волосы растрепались и теперь образовывали на моей голове чёрти-что без бантика. Глаза помутнели, из карих превратились в мутно-желтые, оттенка болотной воды.
Господи, неужели это я? Неужели я стала настолько жалкой, что теперь опускаюсь ниже плинтуса, пытаясь заглушить чёртову боль?!
Отпрыгнув назад, я уперлась спиной в стену и сползла вниз. Меня начало трясти как в лихорадке, так, что зуб не попадал на зуб. Я жутко замёрзла. Каждая капля воды, падающая с волос, заставляла меня вздрагивать. Теперь это была не эйфория, а пытка. И я совсем не была расслабленной, скорей, наоборот. Мне было хреново, настолько, что я готова была повторить трюк с ножом прямо здесь и прямо сейчас, лишь бы избавиться от ощущения боли, пустоты и тьмы внутри меня. Я не хочу быть такой, какой являюсь сейчас. Это плохо, и не кончится добром. Но другого пути у меня нет, особенно, пути назад.
Дрожащими руками достав телефон, я кое-как набрала номер, от набора которого всё время сдерживалась, но уже успела выучить его наизусть.
- П-п-помоги мне... - запинаясь, проговорила я, как только на том конце подняли трубку. – П-пожалуйста. - Мои зубы стучали громче, чем звучал голос.
- Что случилось? – Его голос был холодным и отстранённым, но я всё равно уловила в нём нотки беспокойства.
- З-з-забери меня, п-п-п-пожалуйста. М-мне больше некому поз-з-звонить. Я п-пойму, если т-ты откажешь.
- Господи Иисусе, Милана... Где ты? – спросил он. В трубке помимо его голоса слышался шум ветра.
- На заброшенном з-заводе.
- Как же тебя так угораздило-то?! – укоризненно спросил парень. Я промолчала. – Сейчас буду. Никуда не уходи, будь на месте. Я найду тебя.
Телефон выпал из моей руки, и стукнувшись об грязную, давно немытую плитку, развалился на три части – корпус, батарею и крышку. Руки тряслись и, как бы я не пыталась его собрать, ничего не выходило. С психом я отшвырнула его подальше, и заплакала.
Боже, какая я жалкая! Мне настолько противно быть собой, настолько противно каждый день ощущать на себе жалостливые и ненавистные взгляды, противно знать свою историю проживать её день ото дня.
Невыносима мысль о том, что из-за меня страдают люди, что из-за меня они умирают. А ещё Стас.
«Я заставляю его страдать. Я хотела уберечь его от всего этого, уменьшить ему проблем, но своей чертовой заботой только ещё больше мешаю ему, заставляя страдать и себя и его»
На этом моменте я буквально захлёбывалась в потоках слёз. И я не могла остановиться. Не думать о плохом, не плакать. Это стало единым целым, которое я не в силах остановить.
- Эй-эй, тише.
Кто-то берёт меня за подбородок и приподнимает голову. Я открываю глаза, но из-за чёртовой пелены слёз в глазах я почти ничего не вижу. Лишь тёмные очертания мужского силуэта. Стас. Он тут.
- Стас... - сипло говорю я и облегчённо выдыхаю.
Я думала, что он не придёт. А ещё думала, что слёзы отступят, но они не отступают. Они накатывают с новой силой, и теперь это не просто тихий плач, а самая настоящая истерика.
– Стас... - неожиданно, как и для него, так и для себя, я начинаю истерически смеяться. Смеяться, когда по щёкам градинами катятся слёзы.
- Боже... - простонал Стас, наклоняясь, чтобы взять меня на руки. – Айда на ручки, пьянчужка. Ты совсем никакая.
Он пронёс меня к выходу через весь зал, где оглушительная музыка заглушала мой смех и плач. Некоторые, более трезвые, оборачивались, с интересом наблюдая за происходящим. Охранник, который впустил меня, недоумённо смотрел нам вслед, а я лишь продолжала смеяться, словно психичка.
Открыв машину, Стас заботливо уложил меня на заднее сиденье, закутав в свою куртку, когда сам остался в одной рубашке с закатанными рукавами.
А дальше... я практически ничего не помню. Только отрывки-мгновения, все как в тумане. Вот машина двигается с места, и я чуть подаюсь вперёд; вот дверь открывается, и он вытаскивает меня, бурча себе под нос что-то вроде «Какая же ты дурочка. Глупая, маленькая дурочка»; вот мне становится тепло-тепло, и легко, словно я только что проснулась после целой недели сна, и я просто отключаюсь.
***
Голова жутко болит, а в горле пересохло. Настолько, что оно даже онемело, и с очередным вдохом я зашлась в приступе кашля. Вчерашний вечер как в тумане. Я помнила клуб, помнила азиатку-диллершу, помнила свою чёртову истерику и то, как звонила Стасу...
Стас!
Зачем я ему позвонила?! Маленькая, глупая девчонка. Ну и для чего, спрашивается, я это сделала? Чтобы возобновить страдания?! Ой-е... ещё мой мобильник, разбитый мной же, остался в туалете. Чёрт!
Взявшись за голову, я со стоном поднимаюсь, и наблюдаю такую картину: Ева с Лёшей сидят напротив меня в одинаковых позах – нога-на-ногу, руки скрещены на груди, на лице ухмылка – на пол-лица. Если бы я не знала, что они оба оказались со Стасом по чистой случайности, то подумала бы, что они брат и сестра: оба светленькие, оба голубоглазые, и даже в чертах лица можно проследить схожесть.
- Доброе утречко, прикайфовавший ты наш Мышонок. Как спалось? - поинтересовался Лёша. Ухмылка на его лице стала ещё шире.
- А? – непонимающе переспросила я. – Вы вообще о чём?
- О том, что кое-кого пьяного и под кайфом вчера Стас привёз. Не знаешь, кто это был, а? В час двадцать-то?
- Неужели меня?
- Ага. Пьяную, обдолбанную и промокшую. Может, скажешь, где ты так умудрилась? – парень поиграл бровями.
- Не поверишь, но в самом обыкновенном туалете. Называется «мега-душ под кайфом». Бр-р. Больше никогда не буду пробовать экстази. От него только крыша едет.
- Ты просто не так его принимаешь, - влезла Ева. – Не в то время и не в том месте. Если, допустим, ты бы приняла его в своей комнате, слушая музыку и опустошая банки пива, то ты бы словила нереальный кайф. Проверено – сто процентов, - она сложила пальцы в жест «OK».
- Неужели с тобой было такое? – Я немало удивилась, услышав от девушки эти слова. Неужели она была такой?
- Всякое было, - пожала плечами девушка. – Было и хуже.
***
Он стоял на балконе, не сводя взгляда с кроваво-красного заката. Будет холодно. Хотя, чему я удивляюсь – холода наступили уже давно, были морозы, снегопады...
Несмотря на холод, Стас стоял в джинсах и футболке, соблазнительно облегающей его мускулистое тело.
Я аккуратно тронула его за плечо, как бы боясь нарушить то хрупкое спокойствие и умиротворение, исходящее от него в этот момент, но стоило моим холодным пальцам коснуться его, как парень напрягся.
- Стас? – тихо, почти шепотом позвала я. Он слегка повернул голову, чтобы увидеть моё и без мороза раскрасневшееся лицо.
- Прости меня. Я такая идиотка... - опустив голову, я прикрыла глаза и поджала губы. Но нужно было продолжать. – Я совершенно не понимаю себя, будто во мне живут две противоположные личности: одна хочет, чтобы моя жизнь вернулась на круги своя, и у тебя стало на одну проблему меньше, а другая... другая сторона меня не признает моих действий. Сейчас я осознаю, что оттолкнув тебя, я совершила одну большую ошибку, но что сделано, то сделано, и я не смею просить прощения, потому что знаю, что не заслуживаю его... - я шмыгнула носом. Нет, пожалуйста, я не хочу плакать. Нет. Я не хочу, чтобы он подумал, что я выпрашиваю прощение жалостью!
- Я не осуждаю тебя, честно. Я знаю, как тебе трудно принять новый вариант своей жизни. Знаю, какого тебе сейчас, потому что меня сейчас наполняют такие же смешанные чувства. Но... – Стас осёкся, - ты должна выбрать. Я не хочу принуждать тебя выбирать, или напротив, оттолкнуть меня, но я хочу, чтобы это был лично твой выбор. Мне нужно знать твоё решение, - он развернулся ко мне, сцепив руки в замок на шее и прикрыв глаза. Он был словно мраморная статуя, и лишь лёгкая дрожь в мышцах выдавала его волнение.
«Волнение? Он умеет волноваться?»
- Стас... - я не знала, что могу сказать после только что услышанного, поэтому сглотнула, и приготовилась принять решение – «за» или «против». – Я должна подумать... - развернувшись на пятках, я практически вылетела с балкона в комнату, когда он так и остался стоять, даже слегка не дёрнувшись.
Я должна подумать. Должна. А ещё я должна выбрать.
1