32. За несколько часов до конца
Микки
Ботаник: Этим все должно было закончиться.
9669: Сид и Нэнси нового времени. Девочки, наверное, визжат от счастья. Больше нет аутичной Вибек, путь к телу психопата свободен.
Черная Луна: Без Верены он просто псих.
9669: Ты ж мечтала вместе с Микки грабить банки.
Черная Луна: Я думала он вроде героя боевика, а он псих. Я буду голосовать за смертную казнь.
Ботаник: Ох, переменчива женская натура... Но я тоже считаю, что он свое заслужил.
Меня арестовывают за убийство через пару дней. Ее застрелили. Ракурс от лица. Видно было то, как кто-то идет ночью за Вереной, выставляет пистолет и стреляет. Она падает лицом вперед. Рука опускается и на секунду видна татуировка. Моя татуировка. Клубок переплетенных змей. Самое популярное видео интернета. Миллионы просмотров. Народ требует смертную казнь. По иронии судьбы нас с Флемми содержат в одной тюрьме. Правда, вскоре перевозят в Техас. В Массачусетсе нет смертной казни, а народ требует зрелища. Теперь меня содержат в камере для смертников. Это такая коморка на шесть квадратных метров. Оттуда меня то и дело таскают в комнату для допросов. Требуют признания и сотрудничества. Бить меня никто не бьет, а манипулировать человеком, который хочет умереть довольно сложно.
― Признайте меня виновным и поджарьте на долбанном стуле, ― ору я, когда меня в очередной раз вызывают на допрос.
― Здесь делают смертельные инъекции. Мы не звери, ― морщится человек на входе.
В комнате для допросов вижу знакомое лицо.
― Привет, ― говорит Марко Спагнетти, когда меня вводят охранники.
― Привет, папа, ― говорю я.
Да. Марко Спагнетти мой отец. Тот, который хотел меня забрать у мамы много лет назад. У него на рабочем столе компьютера был портрет Чарли Мэнсона. Это единственное, что я о нем помню. Папа должен мной гордится. Похоже, я единственный человек из нашей банды неудачников, кто все-таки умудрился оправдать надежды своих родителей или детей. Вспоминаю о Стивене и Луизе. А потом о девочке в платье принцессы и в маленьких детских линзах, на которых написано «Идите к черту».
― Мне очень жаль, ― говорит Марко, когда пауза слишком затягивается.
― Мне тоже.
― Дело не в тебе, а в твоих фанатах, сын. Ты же понимаешь, да?
― Понимаю.
― Вас нужно было остановить... Black Apple, кстати, разорились. Знаешь об этом?
― И вся Америка перестала жарить маршмеллоу? Ну, в конце концов, хоть что-то хорошее в этой жизни сделать удалось.
― Я долго тебя искал, сын, ― говорит Марко. ― Ты успел много натворить.
Его отеческий тон немного не соответствует ситуации. Я его практически не помню. Просто незнакомый мужик с изрезанным морщинами лицом. В плохом костюме и с чересчур черными для его возраста волосами.
***
Виктор приходит в камеру и приносит с собой аппаратуру. Садится и начинает уговаривать дать последнее интервью, чтобы сделать настоящий фильм. У него полно материала, но нужны финальные кадры.
― ... Верена даже смонтировала половину...
Он рассказывает о том, что разгневанные фанаты подожгли наш мотель. Сгорело все, что было важно. Вся коллекция бабочек Майка. Деньги Виктора. Не важно, что деньги, важно, что он впервые выиграл в казино и эти деньги сгорели. Все разрушается и исчезает.
Имитация судебного процесса вместе с расследованием и прочими формальностями занимает не больше месяца. Процесс пришлось максимально ускорить, как в деле Билли Кука.
― Может, все-таки что-нибудь скажешь на камеру? ― просит Виктор.
Я соглашаюсь. Виктор поднимается со стула и рукав ее рубашки задирается, он поправляет его и берет в руки камеру.
«...Вообще говоря, это странно. Процедура будет закрытой. Почему-то публичные казни вышли из моды. То есть, спрос на них все так же высок, но правительство почему-то предпочитает держать народ в голодном напряжении. Смерть в прямом эфире будет иметь слишком высокие рейтинги. Страшно даже подумать про количество просмотров в интернете. Они сочли, что с меня хватит.
Так вот все будет происходить в пустой комнате. Передо мной обязательно будет глухое, пуленепробиваемое стекло, за которым будет стоять пара следователей. Они будут моими слушателями. Им я и скажу свои последние слова. Фишка в том, что они ни черта не рубят по-немецки, а по-английски я говорить не буду. Мое последнее слово никто не поймет. Это странно, правда? В этой речи не будет фразы «я признаю свою вину». Я виноват только в том, что еще жив, а она ― нет. Ничего. Это скоро исправят».