Глава 16
이런 건 말로 풀어야 해. 계속 감정을 눌러두면 언젠가 병이 될 거야.
Лучше поговорить об этом. Если ты будешь продолжать сдерживать свои эмоции, то заболеешь.
***
Когда мы вышли из здания, вокруг ещё суетились сотрудники, партнёры, кто-то из прессы — гудели, поздравляли, хлопали по плечу. Но всё это звучало глухо, будто сквозь стекло. Я почти ничего не слышал. Только её шаги рядом. Только то, как пальцы легко поправили выбившуюся прядь у виска.
Она выглядела уставшей. И при этом — спокойной.
Не как человек, который играл роль, а как та, что была в самом центре всего, и знала это.
Я не знал, что именно в ней так цепляло. Может, то, как она спокойно молчала. Не убегала от тишины, не заполняла её пустыми словами. С ней не приходилось быть «кем-то». Можно было быть — собой.
Как можно было потерять такую девушку? Как можно было раздавить рядом с собой такую тонкую, сильную тишину?
Я знал, что у неё был муж. Она говорила об этом — не напрямую, не фактами, а ощущениями. Голосом, который замирал в нужных местах. Паузы были длиннее слов. И всё равно — я слышал. Он был рядом с ней, но так и не понял, кто перед ним. И, может, именно это — самое страшное.
Каким же нужно быть трусом, чтобы самоутверждаться за счёт женщины. Каким глупцом — чтобы думать, будто её можно согнуть, сломать, подчинить. Это не про силу. Это про слабость. Про отсутствие смелости смотреть в глаза живому человеку и признавать его, не требуя ничего взамен.
Она ведь говорила. Просто — по-своему.
И теперь, сидя напротив, я знал точно: я хочу быть тем, кто услышит.
Когда она открыла пассажирскую дверь и села, я заметил, как она мельком взглянула в зеркало — чуть нахмурилась, будто оценила себя, но тут же выдохнула.
Я сел рядом, завёл двигатель. В салоне повис запах её духов — лёгкий, пряный, не резкий. Такой, что хочется вдохнуть глубже, но не выдать этого.
Её присутствие заполняло воздух так, как не заполнял никто за последние десять лет.
Она молчала. Я тоже. Но это молчание не давило. Наоборот — впервые за долгое время я чувствовал, что мне не нужно быть чётким, сильным, убедительным. Я мог просто быть. И почему-то — рядом с ней этого было достаточно.
— И всё-таки ты не упала в обморок, — сказал я, нарушая нашу тишину.
— А ты не убежал, — парировала она, откидываясь на сиденье.
— Так что мы оба превзошли себя.
Я усмехнулся. Салон был тёплый, с лёгким запахом её духов — едва уловимый, как точка в конце фразы. Я взглянул на неё мельком: волосы собраны небрежно, губы чуть потрескались от волнения, но глаза были живые. Настоящие.
— Всё прошло хорошо, — сказал я, тронув с места.
— У тебя хорошо, — поправила она. Помолчали пару секунд. Потом она вдруг хмыкнула. — А твой отец — это такой... минималистичный тип похвалы?
— Это ты ещё не слышала его версию «я тобой горжусь». Звучит как «постарайся не опозориться в следующий раз».
Она рассмеялась — искренне, чуть сквозь усталость.
И я поймал себя на том, что не хочу, чтобы поездка заканчивалась. Раньше я не любил ехать с кем-то. Но с ней, все иначе. С ней — не нужно искать тему. Даже тишина будто своя. Домашняя.
— А ты? — спросил я, мельком взглянув на неё. — Гордишься собой?
Она вздохнула.
— Пока ещё осознаю, что всё это было по-настоящему. Наверное, завтра и придёт гордость. Или послезавтра.
— Напиши, когда она придёт. Я, может, подсяду рядом. Проверю.
Она опять рассмеялась — немного тише, но по-настоящему. И в этой мягкой, вечерней тишине, под светами уличных фонарей, я понял, как давно не чувствовал чего-то тёплого просто так. Без защиты. Без стен. Она не старается быть другой. И не ждёт, что я буду кем-то, кроме себя. Я довёз её до дома. Она поблагодарила, легко коснулась двери.
— Слушай... — сказал я вдруг, сам удивившись, что не хочу, чтобы она просто ушла. — Завтра... У тебя будет время? Поздно вечером. Неофициально. Просто... поужинать?
Она удивилась. Я видел. Но на её лице не было настороженности. Только лёгкая, почти тёплая пауза.
— У тебя есть повод?
— Поблагодарить. Без речей и прессы.
— А если я приду в шлёпанцах?
— Тогда закажем лапшу и выбросим галстуки.
— Хорошо. Завтра.
И исчезла за дверью. Я уехал не сразу. Стоял минуту, глядя в пустой подъезд, будто всё ещё слышал её голос. У неё всё иначе. Спокойно. Не кричаще. Но почему-то именно она кажется самой настоящей.
***
Утро началось с редкой тишины. Без звонков. Без срочных писем. Без отца.
Я проснулся раньше будильника — так бывает после сильного эмоционального дня, когда организм не отдыхает, а обрабатывает. На несколько секунд просто лежал, глядя в потолок, и пытался удержать в себе вечер: свет в зале, слова матери, тёплую фигуру рядом — Юну. Она была рядом весь вечер. Без слов, без притворства. Просто рядом.
Иногда тишина с человеком говорит больше, чем самые сильные фразы. С ней было... спокойно. И легко.
Я встал, заварил кофе — горький, как всегда — и прошёлся по квартире босиком. Рассвет ещё не до конца пробрался в окна. Улица была тихой, город только просыпался. А в голове уже выстраивался день: встречи, финальный отчёт по шоуруму, утреннее собрание с подрядчиками по новому проекту в Йондынпо.
Оделся быстро — серый костюм, тёмный галстук, часы, подарок матери на выпускной. В лифте мельком посмотрел на своё отражение и поймал себя на мысли:
Я выгляжу спокойно.
Но внутри будто что-то сместилось.
Офис встретил привычным запахом кофе, бумаги и лёгким напряжением в воздухе — стандартная картина после крупных мероприятий. На ресепшене махнула рукой Ина, моя помощница. Она всегда приходила на полчаса раньше.
— Всё прошло идеально. Пресса уже выложила первые фото, — сказала она, заходя в кабинет с планшетом. — А ещё, господин Мин хочет уточнить, встреча с партнёрами из «D-Group» по графику?
— Пусть перенесёт на четверг. И добавь встречу с подрядчиками на полдень.
Ина кивнула, заметив, что я отвлекаюсь:
— Вы в порядке?
— Просто думаю, — — я едва заметно улыбнулся. Ин-а фыркнула:
— Неужели о чём-то, кроме чертежей?
Я не ответил, только посмотрел в окно. В голове, как назло, всплыла та самая сцена. Как Юна стояла у самого входа, поправляя тонкий рукав платья, и ловила взглядом камер, пытаясь не выдать волнения. Как её голос дрогнул, когда она сказала:
«Тогда представь, что всё уже позади...»
Я не знал, что именно тогда щёлкнуло. Но теперь не хотел это отпускать. Я потянулся к телефону и открыл переписку. Там почти не было ничего личного — только рабочие детали. Но сейчас захотелось иначе.
«Всё в силе на сегодня?»
Я долго не нажимал на «отправить». Потом всё же нажал. И только потом осознал, как странно быстро его сердце начало биться. Я не думал, что буду ждать. Обычно, отправив сообщение, я забываю о нём. Занимаюсь дальше своими делами. Но не сейчас.
Экран погас. Я снова включил. Проверил, отправилось ли. Потом положил телефон экраном вниз. Через минуту — снова включил.
Что за бред?
Вышел из кабинета, чтобы пройтись по этажу. Проконтролировал, как идёт перенос чертежей по объекту в Чхондаме. Поздоровался с архитектурным отделом. Сделал замечание по макету.
Вернулся. Телефон лежал молча. Я смотрел на него, как идиот. А потом — вибрация.
Юна:
«Только если без камер и людей в дорогих костюмах ~~»
Я усмехнулся. Уголки губ сами приподнялись — почти непроизвольно. Как будто этот голос был рядом. Как будто она снова стояла сбоку, чуть иронично приподняв бровь.
«Без камер. Без галстуков. Просто ужин. После работы??»
Ответ пришёл почти сразу:
«Хорошо ^^ Только не слишком пафосно. Я могу испугаться цен в меню.»
«Договорились. Приеду за тобой к восьми.»
***
Когда стрелки приблизились к семи, я уже не мог сосредоточиться ни на одном проекте. Мозг упрямо возвращался к ней — к её голосу, к тем вещам, которые она говорила вчера, и к тем, которые не сказала. Вчера, когда она стояла рядом с моим отцом, сдержанная, но сильная, я вдруг понял: она знает, как справляться с холодом. И всё равно остаётся тёплой.
Я не знал, почему меня это цепляет так сильно. Может, потому что она не притворяется. Не ожидает похвалы. Не просит подтверждений. Она просто делает свою работу — хорошо. С душой. Как будто это единственный язык, которым она говорит.
Я не сразу понял, что уже в пути. Что еду по привычному маршруту. Что в салоне пахнет её духами, потому что она ехала здесь после шоурума. Что даже тишина вдруг стала уютной — потому что я её с кем-то разделял. Юна ждала у входа. В простой белой блузке и чёрных брюках. Свет падал на её волосы, делая их мягче, чем обычно. Она прижала к груди сумку, как будто не знала, куда девать руки. Я вышел из машины, чтобы открыть ей дверь пассажирского сидения:
— Готова?
— А куда мы едем?
— Ты разве не любишь сюрпризы?
— Не особенно. Но тебе можно доверять.
Я открыл ей дверь. Она села, не оглядываясь. И в этот момент я снова почувствовал это странное, мягкое спокойствие — как будто... как будто рядом кто-то свой.
Мы ехали молча. Но это была не та неловкая тишина, от которой чешется кожа. Это была тишина, которую делят люди, уже что-то понявшие друг о друге.
Я краем глаза смотрел на неё, пока она в окне ловила огни улиц. Город тек, будто акварель, — мягкий, ночной, пахнущий жареным кунжутом и топлёными воспоминаниями. А она просто сидела рядом. Спокойно. Без привычной осторожности в плечах. И мне казалось, что я мог бы часами вести машину, лишь бы продлить этот промежуток — до входа, до света, до новых слов.
— Ты голодна? — спросил я просто, даже не глядя.
— А ты всегда спрашиваешь об этом, когда хочешь кому-то сделать приятно? — Я усмехнулся.
— Нет. Иногда просто зову поужинать. Без дипломатии.
— Тогда да. Я голодна.
Небольшой ресторан в старом районе — не слишком известный, но удивительно уютный. Мягкий свет, деревянные стены, будто прогретые солнцем, аккуратные столики, на которых уже стояли маленькие вазочки с живыми цветами. Здесь не было шума города, только приглушённые разговоры и лёгкая музыка где-то на фоне. Хозяин заведения всегда встречал гостей с тёплой улыбкой, а его жена приносила еду так, будто приглашала к себе домой.
Это место я открыл случайно, еще в студенческие годы. С тех пор приходил сюда, когда хотелось тишины — или, наоборот, когда нужно было подумать. Пока не уехал. Но часто, вспоминал о нем, находясь в другой стране. Почему-то именно сюда я хотел привести свою половинку. И сегодня пришёл не один.
Мы выбрали стол у стены, и, пока присаживалась по удобнее, я поймал себя на мысли: раньше я не смотрел, как кто-то садится за стол. А сейчас смотрел.
— Необычное место, — заметила она, беря меню.
— Тут очень вкусный суп из морских водорослей.
— Это всё, что нужно для полного счастья, верно?
Я посмотрел на неё — она не смеялась. Но глаза блестели.
— Нет. Но с него можно начать.
Потом принесли еду, и мы ели молча. Не из неловкости. Просто... иногда слова мешают вкусу. На столе стоял дымящийся суп из морских водорослей — мягкий, с лёгкой горчинкой и тонким ароматом кунжута. Рядом — кимчи-панке́к с хрустящими краями, горячий ттокпокки, в котором сладкий соус неожиданно отдавал остротой, и миска с рисом, где зёрна были чуть липкими, как положено.
Она подлила мне бульон, не спрашивая. Просто сделала это — как будто так и должно быть. Взгляд упал на её руку. На запястье — браслет. Потёртый, почти выцветший. Тонкая зелёная нитка и крошечная бусина. Бусина, которую я однажды надел не туда, и она засмеялась, назвав это «ошибкой со смыслом».
Я знал этот браслет. Я его сделал.
Я ничего не сказал. Просто медленно опустил взгляд обратно в суп. И весь шум ресторана вдруг отдалился, как будто кто-то приглушил звук вокруг. Это была она.
Соль.
Моя весна, забытая, оставленная, и вот — сидящая передо мной в блузке цвета опавших листьев. Словно не было десяти лет. Словно я всё это время просто спал.
Она поднесла ложку ко рту, чуть нахмурилась.
— Острый... Но вкусный.
— Одна знакомая говорила, что вкусно — это когда чуть больно.
— Знакомая? — она подняла брови, а потом на секунду замерла.
— Ешь, — я кивнул, посмотрев в ее еду. Улыбнулся.
Сделал вид, что это просто совпадение.
— А ты хорошо помнишь слова, которые тебе говорят? — спросила она вдруг.
— Только те, что остаются.
— Удобно. Значит, всегда можно сделать вид, что ничего не слышал.
— А ты хочешь, чтобы тебя забыли? — я опустил взгляд. — Или чтобы тебя не поняли?
Она посмотрела на меня — серьёзно.
— Я хочу, чтобы меня слышали. Даже когда я молчу.
И вот тогда — в этом взгляде, в этих словах — я понял, что не ошибся. Она не изменилась. Просто стала тише.
Когда мы вышли, воздух был резким. Я дал ей свой пиджак. Она не отказалась.
— Спасибо за ужин, — сказала она.
— Это ты спасла мой проект. Ужин — это минимум.
— Но ты ведь не пригласил никого из команды.
— Ты не из команды, — Она удивлённо повернулась.
— Тогда кто я? — спросила она, я улыбнулся.
— Пока не знаю. Но точно — не из команды.
Она чуть сжала ворот пиджака. И вдруг спросила:
— Джунхо... а ты вообще умеешь скучать? — Я посмотрел на неё.
— Я умею не показывать. Это другое.
— Плохо. Люди думают, что ты — из тех, кому всё равно.
— А ты так думаешь? — спросил я, после чего она неловко посмотрела вниз.
— Думала, — тихо ответила она. — Раньше.
Мы вышли к машине, и я, как ни старался, не мог скрыть улыбку. Она шла рядом, чуть прикасаясь плечом, будто случайно — но мне не хотелось, чтобы это прикосновение исчезло. Я поймал себя на мысли: я снова слушаю, как она дышит. Слышу, как улыбается, даже если не вижу её лица. Словно тело заранее знает — вот оно, место, где можно выдохнуть. Я открыл перед ней дверь машины. Она кивнула в благодарность, не глядя, и села внутрь. Я обошёл авто, сел за руль — и на мгновение не включил зажигание. Хотелось остаться в этой тишине ещё чуть-чуть.
Запах её духов — тёплый, почти пряный — напомнил мне осень. Ту, что была когда-то нашей. Или почти нашей.
— Ты хоть понял, что съел три порции? — раздался её голос. Лёгкий, с лукавой насмешкой.
— Я хотел быть вежливым, — сказал я, двигаясь с места. — Не мог оставить тебя одну на поле битвы с кимчи и супом.
— Потрясающее оправдание. Я даже почти поверила.
— Почти — это уже половина успеха.
Она посмотрела на меня. Долго. Без улыбки. Но как будто... с каким-то новым взглядом. Или я просто слишком хотел это увидеть.
— Спасибо за вечер, — тихо сказала она. — Я давно не смеялась. Не так. Без фильтра. Без щита.
Я хотел ответить. Но вдруг понял — любое слово сейчас будет слишком грубым рядом с этой искренностью. Поэтому просто кивнул. И прибавил скорость. Чтобы не сказать лишнего.
— Когда ты ел, — сказала она, нарушая молчание, — у тебя было выражение лица, будто ты на свидании со своей судьбой.
— Может, и был, — сказал я, почти не думая. Потом прикусил язык. Она повернулась ко мне с приподнятой бровью. — Я про рамен. Очень вкусный рамен.
— А, ну тогда ладно, — засмеялась она. — А то я уже подумала, что это всё из-за супа из водорослей.
— Признаться, я не так давно ел что-то, что кто-то готовил с душой. И ел рядом с человеком, который не спрашивал: "а ты точно знаешь, что хочешь от жизни?"
Она не ответила. Но я заметил, как у неё дрогнул подбородок. Незаметно, но точно. И мне вдруг захотелось дотронуться до её ладони. Просто... чтобы она знала: я здесь. И больше никуда не денусь.
Мы подъехали к её дому. Я медленно остановил машину, глядя на неё в полутьме. Она будто стала тише, как будто в ней что-то сместилось.
Но ещё до того, как она потянулась к ремню, я заметил — она замерла. Стала как статуя. Тень упала на её лицо. Она смотрела вперёд, и я сразу понял: там кто-то был.
— Всё хорошо? — спросил я, следуя её взгляду.
На ступенях стоял мужчина. Строгий силуэт, дорогой плащ, руки в карманах. Он смотрел прямо на нас.
— Это он? — спросил я, уже зная ответ.
— Пожалуйста... можешь уехать?
— Это он, — сказал я.
— Можешь просто уехать, Джунхо? — спросила она, выходя из машины. Но я уже открыл дверь и вышел следом. Не из принципа. Из какого-то неумолимого, пульсирующего внутри чувства.
Он стоял, как будто специально выбрав самое удобное место под светом фонаря. Одежда на нем была обычной, но сидела безупречно, лицо — тщательно выбрито, волосы уложены так, будто каждая прядь имела отдельный договор с зеркалом. Всё в нём было... выверенным. Слишком чистым, чтобы быть настоящим. Слишком гладким, чтобы не скрывать трещин.
Когда Соль подошла ближе, он ухмыльнулся. Та самая кривая, знакомая усмешка, от которой начинает тошнить.
— Смотрю, ты весело проводишь время, — произнёс он, оценивающе скользнув взглядом по ней и потом по мне.
Слова были спокойными, но в голосе слышалась та самая интонация — когда тебя режут не ножом, а улыбкой. Она остановилась. Не ближе и не дальше, чем нужно, чтобы не пахло страхом.
— А ты появляешься, будто вещь, которую выбросили, а она вернулась по ошибке, — сказала она. Без злости. Даже без удивления. Только усталость и тонкая, почти ледяная ирония.
Он усмехнулся сильнее. Прищурился. Он наклонил голову, будто удивился, будто играл в вежливость.
— Ты всегда была такой поэтичной. Даже когда уходила.
— А ты — таким же придурком. Даже когда причинял боль.
Он на секунду замолчал. Чуть хмыкнул. А потом перевёл взгляд на меня.
— Это твой... новый друг? Или просто водитель?
Я не отрывал от него взгляда. В голосе — спокойствие, в котором не было ни малейшей тени сомнения или жалости.
— Просто человек, который умеет держать за руку, а не ломать запястья, — сказал я тихо, почти безэмоционально.
Пауза. Тишина стала тяжёлой, как лёд на душе. Он дрогнул, словно холод пробежал по спине.
Его губы вздрогнули, пытаясь ухмыльнуться, но маска треснула.
— Понял, — выдавил он, кивнув. Голос был слабым, растерянным — понимание, которое приходит слишком поздно.
Я сделал шаг ближе, голос стал ровным и бескомпромиссным:
— Уходи. Пока ещё можешь выбирать, как это сделать. Но знай — я не собираюсь смотреть, как ты ломаешь то, что не ценил.
Он чуть дёрнул плечом, будто готовился что-то сказать ещё, но взгляд его скользнул к камере у подъезда. Пальцы на лакированном чехле телефона нервно дрогнули. Он быстро прикинул — скандал со мной, свидетели, лишние разговоры. Улыбка съехала, он выдохнул, оставив вместо слов короткое:
— Ты сама ещё придёшь.
И, как всегда, ушёл первым.
Юна всё это время стояла ровно, будто держала себя из последних сил. Но едва шаги её бывшего растворились во дворе, её колени дрогнули. Она коротко вдохнула, прижала ладонь к лицу и опустилась на бордюр. В груди будто что-то лопнуло. Пальцы дрожали. Голова склонилась вперёд, волосы упали на лицо. Не плакала. Просто... сидела, как человек, в котором всё гудит от напряжения, но снаружи — тишина. Я опустился рядом. Не стал говорить сразу. Просто сел. Чтобы быть на одном уровне. Не выше. Не сильнее. Рядом.
— Он не сильный, — сказал я наконец. — Он просто нашёл кого-то, на кого мог давить. Потому что с равным он бы растерялся.
Она не шевельнулась, но я почувствовал: слышит.
— Ломать — легко, — добавил я тише. — А вот не испугаться того, кто был сломлен... вот это требует мужества.
Я посмотрел на неё. Лицо всё ещё было спрятано, но плечи чуть расслабились. Воздух вокруг будто стал теплее.
— Я здесь, — тихо сказал Джунхо, когда её дыхание начало выравниваться. — Столько, сколько нужно.
Она не ответила. Только чуть сильнее сжала пальцы, спрятанные в ладонях. Плечи снова дрогнули. Медленно. Почти незаметно. И вдруг — будто тонкая нить лопнула — она всхлипнула. Один раз. Второй. А потом её сдержанная тишина треснула, как лёд на весенней реке.
Она закрыла лицо руками, и слёзы прорвались — беспомощно, бессильно, по-настоящему. Не громко. Не истерично. Просто... так, как плачут те, кто слишком долго держался.
Я не думал. Просто встал, наклонился и поднял её, как поднимают что-то дорогое, что вдруг оказалось на земле. Она не сопротивлялась.
Я обнял её. Крепко. Не как друг. Не как кто-то посторонний. А как человек, который больше не может смотреть на её боль, не чувствуя, что она режет и его тоже.
Я закрыл глаза. Молча. Потому что знал: нет слов, которые могли бы исцелить. Но были руки, были плечи, была грудь, в которую она могла уткнуться, пока мир рушится. Я бы забрал всё это. Всю её боль, весь её страх, всё то, что она прятала под кожей, улыбками и молчанием. Забрал бы — без остатка. Если бы мог.
Она была тише ветра — в моих руках. И всё во мне кричало:
«Пусть останется. Пусть просто останется».