Мы существуем

Утро не задалось.

Во-первых, не следовало засыпать, пригревшись у батареи. Во-вторых, нужно было неотрывно следить за человеком и уйти сразу, как только он проснется. В-третьих, когда он начал чесать Асю за ухом — стоило сбежать, а не мурлыкать и подставлять пузо. Что за кошачьи повадки у разумного существа?! Стыд и позор, короче говоря.

Ася проснулась от тяжести ладоней, щекочущих ей живот. Понимание — где она и почему тут находится — пришло не сразу, а когда пришло, Ася была готова провалиться сквозь землю от стыда.

Дима вслух удивлялся, как кошка умудрилась пробраться в его спальню. Как-как, через окно, очевидно же.

Ну а потом он, прихрамывая на правую ногу, отправился за молоком.

— Никуда не уходи! — на полном серьезе попросил кошку, а та еле удержалась от того, чтобы кивнуть в знак согласия.

Не поймет.

Самое время валить да подальше. С вами, конечно, хорошо, но без вас — гораздо лучше.

Ага, Ася бы так и поступила, если б этот негодяй предусмотрительно не захлопнул форточку и не запер за собой дверь, отрезая пути к отступлению.

В кухне брякнуло, звякнуло.

Будь что будет.

Вскоре кошка до отвала налакалась молока, после чего была уложена на подушку. Её разморило, и она, сощурив глаза — те слипались, — лениво наблюдала за тем, как Дима слушает музыку и печатает какой-то текст на планшете. Пальцы его бегали по клавиатуре быстро-быстро, и Ася не успевала за ними уследить. Верхняя губа парня распухла. Он изредка прикладывал к ней руку, но тут же отдергивал, шипя. Царапина на виске запеклась коркой.

Музыка была странная. Лишенная переливов, она барабанила, давила, резко обрывалась и начиналась заново. Должно быть, в планшете что-то сломалось. Но Диму всё устраивало, и он постукивал ногой в такт басам. Ася кривилась.

Шаги она услышала первой. Дима не отрывался от экрана, а Ася уже различила постукивание каблучков по ступенькам крыльца и вторящий им топот ботинок. Ключом отворили входную дверь. Дима напрягся, плечи его затвердели, а скулы свело от непонятной эмоции. Скорее всего, от гнева или тревоги.

Почему он всегда хмур, точно предгрозовое небо?..

И почему его хмурость так охота разгладить ладонью, сдунуть как налипшую паутинку?

Андрей Вадимович ворвался без стука, одетый в спортивные штаны и мятую футболку с выцветшей надписью «Лучшему мужу». От ярости его лицо покраснело, а толстые щеки тряслись. Кошка юркнула под тумбочку, чтобы вновь не быть изгнанной, и оттуда наблюдала за происходящим.

— Ты хочешь сесть в тюрьму? — с порога гаркнул отчим. — Совсем свихнулся, да?!

— Что не так? — вяло отозвался Дима.

— Что не так?! — Андрей Вадимович подлетел к нему, пыхтя от возмущения, потряс за плечи. — Мне только что звонил бригадир! Ты зачем побил строителей?

Дима еле вырвался из цепкого захвата.

— Я побил? — хмыкнул он многозначительно, но отрицать не стал. Провел языком по трещине на губе, оттянул футболку, чтобы не был виден синяк, растекшийся по животу.

— Не ерничал бы, а шел кланяться в ноги работягам, чтоб дело не заводили. Что с тобой вообще происходит? Пошел извиняться перед Петром Ивановичем, а заодно решил кулаками помахаться?

— Именно так, — сухо ответил Дима, натянув на губы издевательскую улыбку.

Да что он несет?! Почему не расскажет честно, что ударил всего один раз (практически за дело; кому будет приятно, когда под ноги плюют?), а тот рабочий предпочел честной стычке избиение ногами, да ещё впятером на одного?

Ася подалась вперед, но отпрянула, чтобы нечаянно не выдать себя.

— Ты совсем охамел! — Отчим долбанул раскрытой ладонью по стене.

— Готов понести наказание.

— И понесешь, — со скрытой угрозой в голосе пообещал Андрей Вадимович. — Чтоб перед рабочими извинился, прощения вымолил хоть в слезах, хоть в поту. Денег карманных лишаешься до конца года. Коль самостоятельный, то и живи как угодно. А матери дорогой букет цветов купи в качестве извинения. Она места себе не находит из-за тебя, дурня.

— Я же лишен карманных денег, — напомнил Дима, разведя руками.

— Придумай что-нибудь, — ответил отчим равнодушно и ушел, хлопнув дверью о косяк так, что зазвенели стекла.

— Придумай что-нибудь, — повторил Дима с неприязнью. — Шел бы ты, папочка.

Он открыл шкаф и в зеркале на двери того рассматривал себя, сняв футболку. Весь бок налился синюшным оттенком, на животе расплывались цветными пятнами синяки. Дотрагивался кончиками пальцев до кожи, морщился так сильно, что больно становилось даже Асе. Будь Дима котом или лисом — зализал бы свои царапины, а так...

После он переоделся в теплую одежду, пятерней взъерошил волосы (интересная альтернатива расческе). И только тогда вспомнил о гостье. Под тумбочкой сверкали глаза, уши стояли торчком. Наружу кошка не вылезала.

— Жди меня дома, рыжая. — Присел на корточки и щелкнул её по носу. Беззлобно, потому Ася не оскорбилась.

Ключ прокрутился с внешней стороны. Ага-ага, наивный мальчик. С каких пор духов останавливают запертые двери?

Но перед тем, как обернуться, Ася прислушалась к голосам из соседней спальни.

— Я устала, Андрей, — мать Димы всхлипывала. — Что с моим мальчиком? Ну почему он стал таким?.. Он же всегда послушный был, добрый. Ну что с ним не ладится? Как ему помочь?

— У него переходный период, Ксюш, — со знанием дела сказал Андрей Вадимович, баюкая жену. — Ну-ну, успокойся. Всё наладится. Что-то сам поймет, где-то подтолкнем к правильному решению.

Какое любопытное словосочетание «переходный период». Куда этот период переходит и опасно ли то, что Дима им болен? В том, что это заковыристая хворь, Ася не сомневалась. Неспроста же Андрей Вадимович сказал: «у него». Так обычно говорят о болячках: у него грипп, у него ветрянка, у него переходный период.

А им можно заразиться?..

— Он сам-то не пострадал? — спросила мать после долгого молчания.

— Пара ссадин, — успокоил её отчим. — Не беспокойся о нем, парням нужно выпускать эмоции, иначе с ума сходишь. Себя помню в его возрасте: я был готов на людей кидаться из-за любого косого взгляда. Но ничего, перерос, поумнел. Дай ему время.

Мать Димы таки разревелась, а Ася обратилась в девушку, закрутилась в простынь — мало ли что — и долго расхаживала по спаленке. На цыпочках. Любопытство распирало её, потому вскоре Ася залезла во все ящики стола, потрогала планшет.

«Введите пароль», — появилась непонятная надпись и цифры от нуля до девяти, заключенные в кружочки. Ася боязливо ткнула пальцем в экран, как тыкал Дима.

«Неверный пароль».

Ткнула ещё раз, с постепенно нарастающим любопытством.

«Неверный пароль».

После третьей попытки в планшете что-то щелкнуло, и Ася отбросила его подальше. Затем показала себе язык в зеркале.

Вся жизнь Димы уместилась в небольшой комнате. Грамоты за спортивные успехи скромно висели в уголке. В стеллаже, за стеклом, пылились игрушечные машинки, до жути похожие на настоящие автомобили. Разноцветные, блестящие, с номерными знаками, со стеклами, с боковыми зеркалами и даже рулем. Странно, но с одной машинки была соскоблена краска так, словно Дима специально царапал её ключами. А в остальном — красота.

На книжной полке были беспорядочно уложены книги. А на письменном столе, в рамке, стоял фотоснимок, на которой Дима прижимал к себе Наташу, и они лучисто улыбались. Ася долго рассматривала фото, а потом опустила его картинкой вниз. Фотография раздражала. Мешалась как какая-нибудь заноза. Ася уже не смотрела на неё — но бесилась. Потому из вредности уронила за стол.

Как будто нечаянно.

За этим занятием её и застала домовиха Диминого семейства. Напоминала эта дамочка шар, причем симпатичной наружности. В длину сантиметров пятнадцать, в ширину почти столько же. Личико её обрамляли кукольные кудряшки русого цвета, над верхней губой красовалась родинка. Щеки домовиха, небось, натирала свеклой – ведь не могли они пылать алым сами по себе? Да и угольно-черные брови уж больно походили на рисованные.

— Вот что-что, а голых девиц Дмитрий сюда ещё не водил, — пробурчала дамочка сиплым голосом.

— А каких водил? — зачем-то уточнила Ася, а уже после опомнилась: — Ой, я Ася.

— Приятно познакомиться, Хельга, — величественно отозвалась домовиха, постукивая босой ногой. Ася с удивлением отметила на пальцах её ног (как и рук) ярко-розовый лак. Маникюр был свеженьким, не сколотым, ногти подпилены как по линеечке. — Всяких водил, но не обнаженных. И не духов.

Хельга театрально ахнула, а Ася рассматривала свои пальцы, не знающие ни лака, ни маникюра. Мельком глянула на себя в зеркало на дверце шкафа: встрепанная, измученная; под глазами синяки. М-да, в мире, где даже домовиха прихорашивается, непозволительно быть такой некрасивой.

Ася вдруг вспомнила чуть подкрашенные губы Наташи и её ресницы, пушистые и длинные; веснушки, рассыпанные по бледной коже. Понятно, почему Кир к ней неравнодушен, да и Дима, наверняка, сохнет.

Всё-таки симпатичное личико — это главное. А в том, что внешность не имеет значения, обычно уверяют те, кто настолько красив, что никогда не терпел насмешек из-за внешнего вида.

— Да ты не тушуйся. — Хельга подмигнула Асе, залезла на подушку и разлеглась на ней, скрестив ноги. — Дмитрий — приятный молодой человек. Жаль, что давно и безответно влюбленный. Но и это поправимо, если вдуматься.

— Влюбленный в Наташу? — с опаской предположила Ася.

«Скажи «нет». Пожалуйста, скажи «нет», — думала она, холодея изнутри.

— В неё самую. А ты откуда знаешь? — Хельга почесала бровь; на подушечке пальца отпечаталась черная краска.

Ася от разочарования опустила плечи, и простыня чуть не слетела с тела.

— Да так, догадалась. А как долго он её любит?

— Как ему стукнуло тринадцать лет, так сразу и втюрился, — призадумавшись, сказала домовиха. — За последние годы столько девчонок сменил, а всё равно вечерами пялится на фотографию своей Наташи. Эх, мне б такую любовь, — мечтательно заключила она. — Мне в возлюбленные достался полный тюфяк. Я ему на чувства намекаю, а он мямлит что-то невразумительное. Иногда чудится, что он и вовсе ко мне холоден, — добавила Хельга, опустив уголки губ.

Домовиха переключилась на мужчину своей мечты со смешным именем Лютик и долго описывала широкий разворот его плеч, осанистость, мускулистость, отличный вкус и прочие — невероятно важные — достоинства. А Ася не могла оторваться от своего отражения. Взгляд, смотрящий на неё из зеркала, был столь безжизненен, будто в душе всё выжгли дотла. Как на пепелище после опустошающего пожара. Как же так? Неужели Ася совсем никакая изнутри?..

— А что у него с родителями? — перевела она тему разговора.

— У них отец погиб десять лет назад в автомобильной катастрофе, а пять лет спустя Ксения вновь вышла замуж. Как по мне, недурственный выбор: работящий, любящий, даже побрякушки дарит. — Хельга прислушалась к голосам за стеной и махнула рукой. — А вот Дима нового отца в штыки воспринял. Долго козни им строил, капризничал, а на свадьбе вообще присутствовать отказался. С возрастом поутих, но неприязнь никуда не делась. Он хороший, просто ершистый.

Она говорила на полном серьезе и с бескрайней заботой, словно не домовиха, а вторая мать. Ася понуро кивнула. Хороший или плохой — Дима оставался человеком и безответно любил Наташу.

— Я пойду, ладно? — спросила она у Хельги, но обращаясь к своему отражению.

Домовиха тягостно вздохнула.

— Иди-иди. Вернешься?

— Вряд ли.

Ася открыла окно — комнату оккупировал ледяной осенний ветер, и грамоты затряслись под его натиском, — обернулась кошкой. Прощальным взглядом окинула и комнату, и домовиху Хельгу, которая перебралась к зеркалу, чтобы подправить смазавшуюся бровь.

Вскоре кошка покинула деревню и вышла на шоссе, с которого свернула в лес, где никого не волновала внешность. Только в глубине чащи, где деревья переплелись корнями и ветвями, сплетаясь в единое целое, Ася почувствовала себя в безопасности. Совершенно одинокой, но в безопасности.