Глава 26.
Оставшиеся дни прошли… удивительно спокойно.
Без истерик, без громких выяснений, без глупых попыток оправдаться. Киса держал дистанцию. Он не лез, не подходил, не пытался заговорить.
Но я чувствовала его взгляды.
В коридоре, на переменах, даже когда просто шла мимо по лестнице — он будто прожигал затылок взглядом. Не всегда дерзким. Чаще — странно затяжным, тихим, наблюдающим.
Но я делала вид, что не замечаю. Плевать. Или… почти.
С каждым днём всё сильнее чувствовалось приближение вечеринки. Гулкая предвкушающая энергия витала в воздухе — даже в скучных классах. Но настоящая магия началась вечером, когда мы с Ритой и Оксаной закрылись в комнате.
— Так, всё, давай показывай шкаф, а то я тебя знаю — в последний момент натянешь худи и убежишь, — рассмеялась Оксана, сразу бросаясь к вешалкам.
— Мне норм, у меня чёрное платье, — сказала Рита и гордо ткнула на сумку.
Я, сидя на кровати, рассматривала варианты, перекидывая через ноги юбки, топы, платья. Настроение было странное — между «хочу выглядеть как богиня» и «да пофиг».
— Ты должна быть огонь, — сказала Рита, вытащив из шкафа короткое платье на бретельках. — Пусть у кого-то глаза вывалятся.
— У кого-то, ага, — фыркнула Оксана и бросила на меня заговорщицкий взгляд.
— Да не ради него… — начала я, но замолчала.
Они молчали, просто смотрели. Понимали. И не давили.
Я примерила первое платье. Не то. Второе. Уже лучше. На третьем — черное, с вырезом на спине — они синхронно выдали "Вот!", и я, глядя в зеркало, только кивнула.
Да. Сегодня я буду не про чувства. А про огонь. Про силу. Про "посмотри, кого ты проебал".
В комнате звучала музыка, пахло парфюмом, разбросанная косметика заполонила стол. Мы красились, смеялись, шутили, придумывали тосты заранее.
В воздухе было что-то волнительное, как перед бурей.
И я знала — вечеринка будет ключом. И не только к веселью.
***
Музыка грохотала в колонках, свет мигал, играя бликами на лицах и бутылках. Комната была полна смеха, разговоров, вспышек камер и пьяных обнимашек. Мы с Риткой и Оксаной сидели на диване, каждый из нас держал по бутылке пива.
Жарко, весело, легко. Даже слишком.
— Пошлитеееее танцевааать! — вдруг протянула Рита, уже на веселе, покачиваясь и сияя как диско-шар.
— Да идите вы, я тут посижу, — буркнула я, откидываясь на спинку дивана и делая глоток.
Но не тут-то было. Рита схватила меня и Оксану за руки:
— Нет-нет-нет, Вероника, сегодня ты идешь на танцпол. Сегодня мы забываем всех мудаков и просто кайфуем!
И пока я пыталась изобразить недовольство, нас уже втянуло в ритм.
Мы танцевали. Мы, черт возьми, летали.
Смех. Волосы в разные стороны. Мигающий свет. Басы отдавались в груди, сердце стучало в такт. В такие моменты ты живая, вся из энергии и света.
Все было шикарно — пока я не заметила его.
Киса.
Он стоял у входа в зал, немного в тени, но взгляд я уловила мгновенно. Он не просто смотрел. Он шел. Прямо ко мне. Сквозь толпу.
Словно вода растекалась в стороны, пропуская его. Его лицо было серьезным, почти хищным. Он шел как будто с целью.
И эта цель — была я.
Мое сердце резко пошло наперекосяк, как будто выронила из рук бутылку внутри себя.
Оксана обернулась, увидела, и ее лицо мгновенно вытянулось.
— Ник, он идет сюда…
— Да вижу я, — процедила я сквозь зубы, пританцовывая, но уже с внутренним напряжением в каждом движении.
С каждым шагом он приближался. И чем ближе он был, тем труднее было делать вид, что всё окей.
А внутри — буря.
Вопросы. Гнев. Боль.
И дрожащий голос, что шепчет: а вдруг он...
Он подошёл.
Прямо, уверенно, как будто не было ни той сраной правды, ни той сраной боли.
— Ник... — голос низкий, хрипловатый.
Как раньше. Как будто снова по венам ток пустили.
Я посмотрела сквозь него. Словно сквозь стекло. Словно он — просто тень в толпе.
Я хмыкнула и отвернулась к Оксане:
— Оксан, тебе не кажется, что ко мне клеится какой-то левый чел?
Он поморщился.
— Хватит, Вероника...
— Вы точно не знаете, кто это? — я повернулась к Рите, облокотившись на неё, чуть громче, чтоб наверняка слышал.
— Такой типаж — типичный. Лезет в душу, потом сливает. Интересно, он хотя бы имя запомнил той, на кого спорил?
— Я не за этим пришёл, — сжав челюсть, сказал он. Его голос стал жёстче. — Я хотел поговорить.
Я резко обернулась и теперь уже смотрела прямо в глаза:
— А я нет.
Медленно, чётко, с холодом, который саму меня прожигал изнутри.
— Слушай, а ты не мог бы отойти? Мне просто портит вид твоё лицо. Оно немного ассоциируется с предательством и мудачеством. Надеюсь, понимаешь.
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я резко повернулась к подругам и продолжила танцевать.
Каждое движение — как вызов. Как щелчок по его гордости.
И внутри больно — так больно, что будто кислород закончился.
Но я улыбалась.
Потому что сегодня я была на танцполе.
А он — просто гость,
которому вход закрыт.
Танцпол — бурлит, мигает свет, музыка давит в грудь, а он — всё ещё рядом. Стоит, как прибитый, будто не может поверить, что его просто игнорируют.
Я делаю вид, что не замечаю, но внутренне — всё чувствую. Его взгляд буквально прожигает спину.
Вдруг в динамиках резко сменяется трек — и начинается что-то медленное, дерзкое. Тот самый трек, под который мы когда-то с ним танцевали на чертовой вечеринке, когда всё только начиналось.
— О, не-не-не… — говорю я и делаю шаг в сторону, но не успеваю.
Меня кто-то перехватывает за талию. Не он. Глеб.
— Потанцуем? — с лёгкой улыбкой, как будто всю эту драму наблюдает со стороны и решил сыграть в свою игру.
Я — растерянная. Но киваю. А что? Почему бы и нет.
Пусть Киса видит. Пусть знает, что мне не скучно. Что я не одна.
И вот мы с Глебом двигаемся под ритм, медленно, красиво.
И он специально кладёт руку ниже талии.
И я чувствую, как Киса сгорает. Он не уходит, он просто… смотрит.
Глеб наклоняется к моему уху:
— Если хочешь, могу поцеловать. Чисто для эффекта.
Я улыбаюсь в ответ.
— Не надо. Он и так уже душой здесь сдох.
Мы смеёмся. Я впервые за долгое время чувствую вкус мести.
Но где-то внутри — всё ещё щемит.
Потому что я помню, каково это — быть в его руках.
А теперь я будто танцую на руинах. На пепле.
Но что-то должно измениться.
Потому что Киса просто так не сдастся.
Он не из тех.
Момент был буквально на грани.
Киса шёл к нам, как ураган, ярость в глазах, сжатые кулаки — лицо искажено злостью, ревностью, болью. Он не просто смотрел — он пожирал взглядом, будто каждое прикосновение Глеба к моей талии обжигало его изнутри.
— Ты чего, блядь, распустил руки? — рыкнул он, и прежде чем Глеб успел что-то ответить, Киса с силой оттолкнул его от меня.
Я в ужасе. Глеб еле удержался на ногах.
И тут он замахнулся. Настоящий, тяжелый, разъярённый кулак — прямо в сторону Глеба.
Но я, будто действуя на автомате, шагнула вперёд.
— НЕТ! — вскрикнула и встала между ними.
И вот… его рука — всего в паре сантиметров от моего лица.
Я зажмурилась. Сердце застыло. Воздух будто перестал существовать.
…тишина. Гробовая.
Когда я открыла глаза, первое, что увидела — это выражение ужаса на его лице. Настоящего.
Он стоял, будто его током ударило.
— Вероника… — голос дрогнул. — Ты… Ты чего творишь? А если бы я...
Он сделал шаг назад. Словно испугался самого себя.
— Ты что, с ума сошла?! Не лезь между нами, слышишь?! — голос хрипел, а глаза блестели. Не от злости. От страха.
Он не понимал, что страшнее — ударить Глеба… или почти ударить меня.
Я стояла, не отводя взгляда. Внутри клокотало всё — от обиды до желания схватить его за рубашку и трясти до тех пор, пока он не выговорит всё, что прячет.
— Ты серьёзно? — прошептала я. — Ты готов подраться из-за того, что кто-то просто прикоснулся ко мне? А сам? А ты, блядь, что сделал со мной?
Он молчал.
На нас смотрела вся толпа, но было ощущение, будто весь мир исчез. Только я и он.
— Вероника… Я...
— Заткнись, Киса. Просто… заткнись.
Я развернулась и ушла, сквозь музыку, сквозь чужие взгляды.
А он остался стоять, с кулаками, которые так и не нашли цели, и с сердцем, которое наконец осознало — он может потерять меня. Окончательно.
Я сидела в углу, подальше от всей этой оглушающей музыки и чужих танцев, с очередным — уже бессчётным — стаканом дешёвого вина в руке. Горло давно не чувствовало вкуса, а голова гудела не от алкоголя, а от мыслей. В голове крутилась одна и та же сцена — его рука, замершая у моего лица. Его глаза. Его голос.
Но Кисы больше не было видно. И это было, наверное, к лучшему.
Наверное ушёл с какой-нибудь новой. Девицей полегче. Без нервов. Без истерик.
Типичный Киса.
А я? Я сижу, как дура, накручивая себя, вспоминая каждое слово, каждый взгляд.
Я ведь правда думала, что у нас могло быть что-то настоящее.
Смех да и только, — криво усмехнулась я себе под нос.
Дурацкий спор. Дурацкий Ваня. Дурацкое сердце, которое всё равно скучает.
Я встала, потянулась, отыскала глазами Оксану и Риту, пробормотала им:
— Я пойду. Мне хватит.
Они кивнули, не задавая вопросов — за что я им была безмерно благодарна.
И я пошла к выходу.
По коридору, вдоль стены, к тишине, к ночи, к себе.
Но вдруг — быстрые шаги за спиной.
Я не обернулась. Даже не замедлила шаг.
Плевать кто. Я выдохлась.
— Подожди… Вероника, стой.
Этот голос.
Я не ошиблась.
Он.
Киса.
Я зарылась лицом в шарф, будто хотела спрятаться от него, от себя, от всего.
— Не хочу разговаривать, Ваня, — бросила я холодно и пошла дальше, не оборачиваясь.
Ноги подкашивались, но я шла — ровно, твёрдо.
Как будто не было боли, как будто не хотелось, чтобы он схватил меня за руку, прижал к себе и сказал: "Я дурак. Прости. Останься."
Но он просто шёл за мной.
И вечер вдруг стал гораздо тише.
Как перед бурей.
Мы шли в тишине. Холодной, звенящей, почти вязкой.
Мои каблуки глухо стучали по асфальту, будто отсчитывали последние секунды до взрыва.
И он всё-таки подал голос, глухо, сдавленно, но прямо:
— Я понимаю... мне нет прощения.
Я не смотрела в его сторону.
Сердце заныло, но язык опередил боль.
— И не будет. Никогда.
Я слышала, как он остановился на секунду. Потом догнал меня — теперь уже злился, в голосе дрожала сдерживаемая ярость:
— Выслушай меня, чёрт возьми!
Я повернулась к нему резким, отрывистым движением. Хотела уже что-то крикнуть, но он заговорил, глядя прямо в меня, как будто в последний раз:
— Да, я проспорил. Проспорил, что смогу затащить тебя в постель. — Он почти выплюнул это. — Но всё, что я говорил тебе — каждое слово было искренним. Я не играл. Я не думал, что всё зайдёт так далеко. Что ты… станешь такой важной.
Я всмотрелась в его глаза — расширенные зрачки, дрожащие ресницы.
Я поняла: он под чем-то. Конечно, принял.
Классика, Кис.
Но что-то в его голосе было слишком живым. Слишком настоящим.
— Искренне? — переспросила я. — А что именно было искренне, а? Как ты хвастался этим спором? Как ты смотрел на других, пока я пыталась понять, что у нас? Или когда ты молчал, как трус, пока меня рвало изнутри?
Он подошёл ближе.
Совсем близко.
Почти шёпотом, почти умоляя:
— Ты мне нужна, Вероника… Я без тебя как без воздуха. Я дурак, я всё испортил, но, чёрт… Я чувствую. Я не умею в это — но я чувствую. И я боюсь.
Я молчала.
Слов не осталось.
Только буря внутри и он — с глупой надеждой в глазах.
Я усмехнулась, медленно, с той самой злой ухмылкой, за которой скрывалась боль:
— А этот диалог тоже часть твоего великого спора, да? — я сделала вид, будто задумалась, сцепив руки на груди. — Интересно просто… Может, ты и сейчас с кем-то проспорил чтоб снова меня в постель завести?
Он напрягся, лицо исказилось:
— Нет же! — выкрикнул он. — Нет, Вероника!
Я не выдержала. Рвануло внутри. Грубо, больно, с осколками разочарования.
— Слышишь ты, — шагнула к нему, почти в упор, — ты на меня рот свой не открывай. Думаешь, только ты можешь свой характер показывать? Поверь, Ваня, если я начну — ты будешь просто опущенным. Ты меня услышал?
Он замолчал. И вдруг... глаза его сверкнули каким-то странным огнём.
— Ты когда злая, так заводишь… — прошептал он с кривой усмешкой, будто мазохист, которому нравится боль.
— Ну конечно, — хмыкнула я, — что же ещё, Ваня, чёрт тебя побери, может сказать? Кроме очередной дешевки в стиле ты меня заводишь или я тебя хочу…
Я развернулась, резко, волосы хлестнули по его щеке. В груди бушевало: гордость, обида, и проклятая слабость к нему, которую я никак не могла вырвать с корнем.
А он… стоял и молчал. Как будто впервые понял, что теряет что-то настоящее.
Он резко догнал меня, хватая за руку, будто боялся, что я исчезну, растворюсь в темноте этой проклятой вечеринки. Резким движением повернул меня к себе и заглянул прямо в глаза. Его взгляд был оголённым, будто он скинул все маски:
— Прости...
Я замерла на секунду, а потом скривилась в горькой ухмылке:
— Вау... Сам Киса извиняется. Просто невероятно. Снег выпадет, не иначе.
Он стиснул зубы, глядя на меня с болью:
— Я тут перед тобой как школьник унижаюсь, а ты шутишь?
Я шагнула ближе. Моё сердце стучало как бешеное, но голос был холоден, как лезвие:
— Да ты что? А я... — я запнулась, на секунду посмотрела в сторону, будто собиралась с силами. — А я, Ваня, знаешь что? Жалею, что вообще повстречала тебя в этой жизни.
Слова вырывались из меня, словно яд, и каждая строчка обжигала не только его, но и меня саму.
— Ты... — я ткнула пальцем ему в грудь, — ты самый ужасный человек, которого я знала. Ты не достоин ни любви, ни уважения. Вся твоя жизнь — пустое место, слышишь? Пустота. Ты нарик, который не думает мозгами, ты...
Я уже собиралась продолжить, но он вдруг резко шагнул вперёд и...
Он поцеловал меня.
Просто. Без слов. Грубо, резко, как будто пытался заткнуть не рот, а мою боль, мою злость, мои крики. Его губы были солоноватыми от слёз или от вина, я не поняла. Моё тело замерло, сердце забилось с новой силой, а мысли смешались в гул.
Он держал моё лицо в ладонях, крепко, будто боялся, что я снова начну говорить. И в этом поцелуе — всё: и вина, и страсть, и сожаление.
И то, чего мы оба не могли признать — как сильно мы сгорели друг по другу.