Глава 3
На новом месте спал отвратительно. То и дело просыпался, смотрел на соседнюю кровать, на закутанное в одеяло сопящее тело, вглядывался в таинственные очертания незнакомой комнаты.
Кровать была непривычно высокая и мягкая, подушка перьевая — хрустящая, накрахмаленное белье холодное, а запахи чужие. Но под утро, после того, как уже рассвело, внезапно так вырубился, что не слышал ни подъема Дятла, ни хождения бабушки, ни их разговоров.
А когда Дятел растолкал меня, вскочил весь в поту и, с трудом соображая, где нахожусь, и что происходит, за пятнадцать минут умылся, оделся и вылетел из дома, чтобы, не дай бог, он не вздумал идти со мной.
Даже завтракать не стал, потому что пока я носился по квартире, он бесконечно твердил: «Подожди, пойдем вместе. Нам ещё цветы купить нужно». Вот уж чего мне меньше всего на свете хотелось, так это идти в школу с цветами и Дятлом в сопровождении.
Свой класс нашел сразу. Классная, на удивление молодая и пышногрудая блондинка, столь энергично размахивала табличкой с надписью 11«А», что её только слепой мог не заметить. Возле неё столпилось несколько образцово-показательных учеников типа Дятла с букетами, а сзади, чуть поодаль, стояли мои вчерашние знакомые — Тифон и Лёха.
Белая рубашка Тифона, судя по всему, была лишь формальностью, потому что надета она была поверх длинной серой футболки, а рукава её были по локоть закатаны, на шее же болталась многослойная черная бандана-маска, из таких, которыми мотоциклисты защищают лицо от ветра.
Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на всеобщее оживление так, словно случайно забрел поглазеть. Тогда как Лёха — довольный и сияющий, безукоризненно одетый по форме, но в подвернутых брюках и без носков, увлеченно болтал с девчонкой в короткой расклешенной юбке и на высоких каблуках. Её рыжие, забранные наверх волосы, были такие густые, что казалось, ещё немного, и рассыплются по плечам.
Я как увидел её, тут же остолбенел. Но не только потому, что она была второй рыжей красавицей, встретившейся мне в этом районе, точно я попал в какое-то ирландское гетто, а потому что ужасно походила на Трисс Меригольд — соблазнительную ведьму из третьего «Ведьмака». Королеву моих детских мечтаний. Только лицо у Трисс всегда оставалось строгим и сосредоточенным, эта же девушка светилась, как летнее утреннее солнце. А её длинные загорелые ноги окончательно выкинули меня из реальности, так что я машинально остановился, будто мог упасть, и застыл, как полный придурок.
В новой школе, определенно, есть свои плюсы. Новые девчонки всегда красивее старых. Тех, которых знаешь с первого класса, и которых наблюдал во всех видах их переходного развития: беззубых, прыщавых, вымахавших выше тебя головы на три, а потом резко уменьшившихся. Ни тебе изюминки, ни загадки.
Из эстетического ступора меня вывел телефонный звонок.
— Привет, котик! Ты уже в школе? — голос у мамы был запыхавшийся.
Но я не успел ничего ответить, как она снова затараторила:
— Обживаешься? Нравится?
Зачем она это говорила? Знала же, что не нравится.
— Находишь общий язык с бабушкой?
— Угу, — буркнул я, хотя вчера вечером собирался объявить, что больше не вынесу в этой семейке и дня.
— Ладно, всё. Целую. Бегу с Алёнкой в поликлинику. Вечером созвонимся.
Она сбросила вызов, я огляделся, а весь мой новый класс уже направился разбирать первоклашек.
Школа здесь была типовая, в точности как моя старая. Два узких прямоугольника, соединенные стеклянным переходом. Большой прямоугольник — три этажа с классами, в маленьком — столовая, актовый зал и физкультурный. Только стены бледно-персиковые, а не уныло-зеленые. На первом этаже огороженная раздевалка, большой холл с зеркалами и диванами, довольно чистенько и, если бы речь шла не о школе, я бы сказал уютно.
На первом уроке Наталья Сергеевна — математичка, сразу начала знакомить класс со мной. Вызывала к доске и торжественно представила:
— Ребята, хочу проинформировать вас, что у нас новенький мальчик. Никита Горелов. Правильно я говорю?
— Угу.
— Никита перевелся сюда из другой московской школы. Надеюсь, вам как одиннадцатиклассникам не нужно напоминать о правилах гостеприимства и хорошего тона?
— Конечно, не нужно! — тут же выкрикнул Лёха. — Мы самый гостеприимный класс в мире!
— А что по этому поводу думает Трифонов? — Наталья Сергеевна подошла к третьей в центральном ряду парте, где сидели Лёха и Тифон. — Есть ли у Никиты шансы выжить в этом классе?
— Не волнуйтесь, выживет, — прохрипел в ответ Тифон.
— Смотри, в этом году условия те же. Одно неосторожное движение, и ты пулей вылетаешь из школы.
— Я в курсе.
— И что за вид?
— Горло болит, — он прижал бандану ещё плотнее к шее, чтобы не дай бог не засветить дракона.
— Всё равно приведи себя в порядок. Каникулы закончились.
Голос у Натальи Сергеевны был холодный и немного стервозный.
— Хорошо, — послушно согласился Трифонов.
Она хотела ему ещё что-то сказать, но потом передумала и вернулась ко мне:
— А ты, Никита, садись ближе. Вон, к Поповой на вторую. Им с Емельяновой противопоказано за одной партой сидеть, — с этими словами она рассадила двух громко болтающих подружек.
Мне было всё равно какая парта, но через проход от места рядом с Поповой сидела рыженькая девушка с шикарными ногами, за ней Тифон и Лёха. А на первой парте, передо мной, тот приятный, спокойный парень, что прогнал хорьков. Так что выбором Натальи Сергеевны я остался доволен.
Попова маленькая и щуплая девчонка с длинными перламутровыми ногтями и нарисованными чёрными бровями аля Кара Делевинь оказалась очень раскрепощенной, и, стоило мне опуститься рядом с ней, принялась болтать.
— Это хорошо, что тебя со мной посадили. Я когда в Москву только переехала, в шестой класс сюда пришла. Знаешь, как боялась. Две недели ни с кем разговаривать не могла. Стеснительная была очень. Я и сейчас стеснительная, но уже поменьше...
И она стала что-то трепать про себя, про то, как ей было в школе раньше и как сейчас.
Наталья Сергеевна рассказывала о «Правилах безопасного поведения в информационной среде». Слушать такое было забавно, с таким же успехом я бы мог ей про математику начать заливать и объяснять, какая это полезная штука, когда ей правильно пользуешься, и какая опасная, если не знаешь таблицу умножения. Да любой третьеклассник раскрыл бы эту тему гораздо лучше. Мы как-то с Боряном решили, что для учителей нужно отдельно ввести ЕГЭ по Интернету, чтобы они с нами хоть на одном языке разговаривали.
В основном она, конечно, втирала про «Синих китов», суицидников и прочих придурков у которых всё фигово, так что можно было вообще не слушать.
Не знаю, где такие персонажи водятся, никогда никого похожего не встречал. Скорей всего, это какой-то нелепый миф, наподобие пришельцев или Йети. Человек так устроен, что он всегда борется за своё выживание, даже если не сильно умный, не потрясающе красивый, не особо талантливый и ничем не лучше других.
Хотя, по мнению моей мамы, только самые лучшие могли рассчитывать на прекрасное и благополучное будущее. И вообще хоть на какое-то будущее. Именно поэтому, кстати, она была так одержима всеми теми кружками и секциями. Хотела из меня вундеркинда сделать. Лет до двенадцати всё надеялась, а потом, когда я ничем не отличился и везде показывал обычные, средние результаты, до неё, наконец, дошло, что я не обладаю никакими особыми дарованиями. Один раз в запале она даже высказала, что я «никакой» и «бесперспективный» получился.
Но и тот, кто не умеет плавать, барахтается до последнего, а заблудившийся в лесу идет на свет. Это инстинкт. И чего мне теперь? Под поезд кидаться? Ну, уж нет. Каждый выживает, как может, и раз так сложилось, что в нормальном доме мне было отказано, значит, оставалось только приспосабливаться к новым условиям обитания.
Пусть мама пеняет на себя. Сама виновата. Специально буду тусить с этими уличными ребятами. И курить начну, и пиво пить, и на мотике ездить с Тифоном, а может даже драться стану и сломаю себе что-нибудь. А ещё заведу себе девушку, вот эту рыжую, например, приведу её домой и скажу всем, что женюсь. Я представил лица мамы с бабушкой, и настроение значительно улучшилось.
На литературе русичка Алина Тарасовна неопределенного возраста очкастая тётка с расчесанными на прямой пробор и убранными за уши волосами взялась допытываться, кто и что прочёл за лето по программе. А как услышала про Булгакова, завела о «вечных» темах в «Мастере и Маргарите».
Однако одновременно с ней, на третьей парте по центральному ряду, Лёха с Тифоном во всеуслышание обсуждали другую «вечную» тему: кто круче Роналду или Месси.
— Два мяча в Лиге Чемпионов, Ла Лига и Суперкубок Испании, против жалкой Копы дель Рей. Чемпион Европы. Это тебе о чем-то вообще говорит? — напирал Трифонов, развернувшись к соседу вполоборота.
— А пятьдесят один гол в пятидесяти пяти матчах по сравнению с сорока пятью голами Роналду в пятидесяти одном матче тебе, о чём говорит? — отвечал ему Лёха в том же тоне.
И чем громче становился гнусавый голос Алины Тарасовны, тем яростнее разгорался и их спор.
Ну и естественно, русичка не выдержала:
— Криворотов!
Я вообще сначала не понял, что это фамилия. Показалось, что она выругалась на кого-то, но Лёха тут же вскинулся и засиял ослепительной улыбкой.
— А ну встань, — потребовала она.
Он покорно поднялся.
— Что ты, Криворотов, прочитал за лето?
— Не помню, — признался он весело.
— Как это ты не помнишь? Может быть, и программу десятого класса не помнишь?
— «Грозу» помню, Алина Тарасовна.
— Какая потрясающая память! И что же ты там помнишь?
— Если по правде, то мало. Довольно скучная история.
— Да неужели? — очки русички подпрыгнули. — Наверное, оттого, что там ни слова про футбол?
— Ага, — без тени смущения подтвердил Лёха. — Обычная бабская тема. Любовь, сопли, слюни, самоубийство. Между прочим, та самая пропаганда суицида, которой нас как раз на прошлом уроке пугали. Сначала в школе проходим, а потом на Интернет всё сваливают.
Класс заметно оживился, а девчонки сзади меня захихикали.
— Что ты такое говоришь, Криворотов? — взвилась Алина Тарасовна. — Образ Катерины — не пропаганда! Он, чтоб ты знал, символизирует освобождение от безысходности. Избавление от гнета и терзаний души. Молодая женщина мечтает улететь! Вырваться из зловонного болота темного царства!
Высокопарно размахивая руками, она медленно двигалась по проходу в конец класса.
— Отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горе, так тебя и тянет лететь...
Алина Тарасовна готова была продолжать, но Лёха насмешливо перебил:
— Вот-вот. Я про то и говорю. Лететь её тянет. Ага. Камнем на дно.
Народ расшумелся ещё больше. И русичка, сообразив, что процитировала не лучший фрагмент, беспомощно воскликнула:
— Это же классика, как тебе не стыдно?!
— А что в этом стыдного? — парировал Лёха. — Не я же эту унылую депрессуху написал.
— Первый день, Криворотов, а ты меня уже вывел!
— Извините. Я не хотел.
— Про Катерину я уже всё поняла! Может, вспомнишь что-то ещё? Расскажешь о Базарове или Обломове?
— Расскажу, конечно, — охотно согласился Лёха. — И Обломов, и Базаров, два очень мутных персонажа.
— Каких-каких?
— Неоднозначных.
— Та-а-ак, — на миг распаленное лицо Алины Тарасовны посветлело. — Хорошо. И в чем же их неоднозначность?
— Базаров только и делает, что со всеми базарит, а Обломов — всех обламывает, — на одном дыхании весело выпалил Леха, уже окончательно играя на публику.
— Садись, клоун, — с трудом сдерживая гнев, презрительно фыркнула она. — Как был дегенератом, так и остался.
По классу прокатился ропот. Народ явно был на Лёхиной стороне, и тот сел на место с видом победителя.
— Было прикольно, — сказал я ему, как только мы вышли из класса после звонка. — У нас бы за такое к директору потащили.
— А смысл?
Я обернулся — та самая рыжая, похожая на Трисс, девчонка. И всё, что я собирался сказать Лёхе секунду назад, моментально вылетело из головы.
— За одиннадцать лет наш директор насмотрелся на Криворотова во всех видах, — поравнявшись со мной, девушка продолжила идти рядом.
— Вот и нет, — громко откликнулся Лёха. — Далеко не во всех.
— А вдруг она подписана на твою Инсту? — засмеялась рыжая.
— Тогда во всех, — весело признал он, поднимая с пола сделанный как заколка-прищепка белый бант. — Но, не за одиннадцать. Я же с третьего к вам пришел.
— Думаю, ей и последних двух лет вполне достаточно.
Они ускорились и ушли вперед.
Вблизи девушка понравилась мне ещё больше: улыбка широкая и тёплая, глаза светло-серые, дымчатые, как утренний туман, а непослушные волосы такого мягкого оттенка рыжего, вроде осенних листьев или мёда.
На четвертом уроке выяснилось, что у нас физкультура. Формы, естественно, ни у кого не было, но на стадион всё равно погнали.
На улице стояла дикая духота и безветрие, а с правой стороны уверенно ползала густая сине-черная туча, и спокойное ясное небо постепенно приобретало тревожный желтоватый оттенок.
Физрук Василий Викторович, кривоногий коротышка с торчащими в стороны усами и странным прозвищем — Полтинник, с вызовом зыркнул в сторону тучи, презрительно хмыкнул и велел всем построиться. Без восторга оглядел весьма малочисленный ряд, а заметив меня, подошел. Пощупал мышцы, легонько ударил кулаком в живот. Потом резюмировал:
— Ладно, сойдет. Спортом занимаешься?
— В позапрошлом году футбол бросил.
— Ну и дурак.
Он не спеша двинулся дальше, но вдруг, через пару человек от меня, встал, как вкопанный, с полнейшим недоумением на лице. Я высунулся посмотреть, чего там такого интересного. И все тоже посмотрели.
На Дятла. Стоял себе, ровненько, старательно вытянувшись по команде «смирно», и даже не подозревал, что голову его украшал пышный и нарядный белый бант. Тот самый, который Лёха на полу нашел.
Девчонки закатились, парни захрюкали. Удивленное лицо Дятла, взволнованно хлопающего ресницами и крутящего головой в поисках того, что вызывает такое неудержимое веселье, выглядело нереально комично.
— Это что за барышня у нас? — подлил масла в огонь Полтинник. — Тоже новенькая?
— Нет, — совершенно серьёзно ответил Дятел. — Это же я — Ваня Соломин.
— Не может быть! — физрук сделал вид, что страшно удивлен. — Соломин? А как изменился!
— Да, мама тоже говорит, что я вырос.
Дятел вел себя как полный ишак. Мне было смешно и одновременно ужасно неловко за него. Угораздило же заиметь такого родственника.
У всех началась истерика, Лёха аж вывалился из строя, корчась в немых судорогах.
— Ладно, — сказал Полтинник, — ходи, как тебе нравится.
А потом заставил всех парней бежать два круга по стадиону, а девчонкам разрешил «совершить лёгкий моцион», потому что они в юбках и на каблуках.
Но осилить мы успели только один круг, черная туча стремительно заволокла небо над нашими головами и внутри неё послышались глухие раскаты.
— Так, ребята, хорош! Быстро в школу! — крикнул физрук.
Насчет этого упрашивать было не нужно. Помчались наперегонки, но дождь всё равно жестоко настиг возле крыльца. Рубашка промокла в одно мгновение. Залетели толпой под навес и замерли, глядя на плотную, гудящую стену воды.
И вдруг Тифон как засвистит. Девчонки раскричались на него, а я глянул и обалдел. Посреди стадиона, под проливными потоками задрав голову и подняв руки к небу, стояла та рыжая. Странное, немного неправдоподобное зрелище, будто она вдруг вообразила себя могущественной повелительницей стихии.
— Эй... Чё залипла? Иди сюда! — крикнул Леха.
Но с таким же успехом он мог бы звать фонарный столб.
— Миронова! Зоя, чтоб тебя!
Хриплый голос потонул в новом раскате. Тогда Трифонов, громко чертыхаясь, спрыгнул с крыльца и, прикрывая голову руками, бросился к ней. Следом рванул и Лёха. В ту же минуту сверкнула молния, и оглушительный удар накрыл всё вокруг.
— А...а...а! — заорал кто-то сзади. — Ёперный театр!
Одноклассники повалили в школу.
Сквозь мутную серую толщу дождя разглядеть, что происходит на стадионе, было довольно проблематично, но я видел, как Трифонов бесцеремонно подхватил Зою под коленки, перекинул через плечо и потащил к школе.
Принес, поставил под крышу и принялся вытирать ей лицо своей банданой. Зоя взвизгнула, засмеялась и стала отбиваться, точно это какая-то веселая игра. Но Тифон был разозлен и шутить явно не настроен, поэтому, когда она попыталась укусить его за руку, выдал такую тираду относительно её выходки, что остававшиеся на крыльце девчонки быстренько ретировались.
Я же присел на корточки неподалёку от них и сделал вид, что вожусь с кедами.
Мокрая Зоя — зрелище не для слабонервных: плотно облепившая тело белая блузка, блестящие босые ноги, рассыпавшаяся по плечам под тяжестью воды рыжая копна.
В какой-то момент мне показалось, что я сплю и она мне снится, но резкий требовательный голос Трифонова жестоко вырвал из нахлынувших грез. Ему, похоже, на всю эту красоту было до лампочки.
— Совсем с головой поссорилась? Что это было?
— Ничего, забудь, — Зоя попыталась проскользнуть в школу, но на ступени влетел Лёха. Вода катилась с него, как с Ниагарского водопада, а в руках он держал Зоины туфли.
— Надень, — бросил ей их под ноги.
— Только не это, — Зоя поморщилась. Без туфель она была чуть ниже Лёхи, — Хоть босиком домой иди.
— А чего напялила? — неодобрительно проворчал Тифон.
— А то, что я не хуже других, — она утерлась локтем и выжала волосы.
— Хочешь моё мнение? Другим может такое идет, а тебе — нет. И юбка эта тоже.
— Твоё мнение меня интересует меньше всего, — обижено отозвалась она и, придерживаясь за Лёху, нагнулась, чтобы надеть злосчастные туфли.
Я снова невольно залюбовался ею, но Трифонов перехватил мой взгляд:
— Тебе чего? — с наездом бросил он.
Ещё вчера мы с ним катались по району, а сегодня будто и знать меня не хотел.
— Ничего. Просто. Ребра прихватило, — на ходу сочинил я. — Болят ещё. После вчерашнего.
Трифонов сунул мокрую бандану в карман, подошел и протянул мне холодную влажную руку, помогая встать.
— Сделай глубокий вдох и не думай. Любая боль идет от головы, — со знанием дела сказал он. — Если у тебя есть хоть капля силы воли, то ты можешь этим управлять.
— Чем управлять? — не понял я.
— Да, всем. Боль — это знаешь что? Это сигнализация. Она включается тогда, когда твоему телу угрожает какая-то опасность. Но умеючи любую сигналку можно вырубить.
— Слушай его больше, — крикнула Зоя. — Он тебя сейчас плохому научит: как из нормального человека превратиться в Терминатора.
— Ты прощаешься со мной, чао бамбино, сори, — развязно пропел Лёха, обнимая Зою за плечи. — Для меня теперь любовь — это только горе. Две кости и белый череп, вот моя эмблема. Называй меня теперь Терминатор-немо.
Из-за блестящих капель на ресницах его и без того синющие глаза, казались ещё ярче.
Зоя расхохоталась, а Тифон отмахнулся от них, как от дураков, и продолжил:
— А ещё, подкинь организму эндорфинчика. Он, как морфий, снимает любую боль. Перец сожри. Обычный черный. Не обязательно много. Щепотку на кончик языка. И физическая нагрузка очень помогает, не сможешь сейчас отжиматься — приседай. И шоколад, кстати. Только несладкий.
Я тут же вспомнил Игоря. Вот у него такие же зож-разговоры постоянно были.
— Кстати, по поводу эндорфина, — Лёха мигом нарисовался между нами и, понизив голос так, чтобы Зоя не слышала, доверительно проговорил. — Есть один самый верный и надежный способ...
С осуждающим вздохом Тифон закатил глаза:
— Лёх, ты о чем-нибудь другом говорить можешь? У тебя этот способ на все случаи жизни.
— Естественно. Потому что смех, впрочем, как и то, о чем ты подумал, не только продлевает жизнь, но и значительно скрашивает её.
Домой я пришел раньше Дятла. Взял со сковородки холодную котлету, глотнул из чайника воды и ушел в бабушкину комнату.
С работы бабушка должна была вернуться только в шесть, так что до этого времени, я мог наслаждаться долгожданным покоем. Упал на застеленную шерстяным покрывалом кровать и, утопая в огромных пуховых подушках, минут десять лежал, глядя на чуть пожелтевшую штукатурку потолка и прокручивая в голове сегодняшние события.
Для первого дня в новой школе всё прошло довольно прилично, весело даже, но самое прикольное было то, что я, похоже, реально влюбился. Хорошо это или плохо я пока понять не мог, но когда вот так лежал, смотрел в потолок, вспоминал мокрые рыжие волосы и дымчатый взгляд, мне однозначно было хорошо.
И только я успел немного размечтаться, как в коридоре хлопнула дверь, звякнули брошенные на полку ключи и тут же началось:
— Никита! Ни-ки-та!
Послышалось шарканье тапочек и хлопанье дверей. Наконец, он додумался проверить у бабушки.
— Вот ты где. Чего не отзываешься? — белобрысая голова выглянула из-за двери.
— Что тебе надо?
Дятел раздражал невозможно. Одним своим видом раздражал.
— Поболтать хотел. Узнать, понравилось ли тебе в школе.
Ресницы у него были совсем девчачьи, точнее, Аллочкины.
— Тупой вопрос. Это же школа. Чему там нравиться?
— Наталья Сергеевна тебе понравилась? Она хорошая. А ребята?
Он всё-таки просочился в комнату.
— Сегодня первое сентября. Что можно понять по одному дню?
— А я всё понял, — вид у него был чрезвычайно довольный, словно разведал нечто секретное. — Ты хочешь подружиться с Трифоновым, Мироновой и Криворотовым. Я видел. Наблюдал за тобой.
— Делать тебе больше нечего? Наблюдать за мной.
— Просто хотел предупредить, что из этого ничего не выйдет. Они крутые, и к себе никого не принимают.
Слово «крутые» в его исполнении прозвучало смешно.
— Может, я тоже крутой? — с той же многозначительной интонацией передразнил я.
Дурацкий Дятел противно захихикал, будто я что-то смешное сказал. Так и захотелось ему в лоб дать.
— Я раньше тоже с ними дружить хотел, но они меня не приняли.
Тут я уж точно чуть с кровати не упал.
— А, ну раз с тобой не стали, с ними явно что-то не так.
— Но это давно было, когда я ещё не знал, что они проблемные и неблагополучные.
— Что значит проблемные?
— Курят, пьют и с дурными компаниями водятся. Андрей Трифонов с пятого класса на учете в полиции состоит, а Криворотов всё лето двойку по химии исправлял. Их вообще не хотели в десятый класс брать. Но Лёшины мама с папой директора уговорили как-то, а Трифонов сам просился. Но это вообще отдельная история, — Дятел осторожно присел на краешек кровати в ногах. — С учебой у него средне, потому что соображает быстро, но с поведением отвратительно. Прогулы, драки, несколько раз матом учителей прям на уроке посылал, представляешь? Стекло в столовой разбил, из окна с третьего этажа из кабинета истории спрыгнул, хорошо в сугроб попал. Историчка из-за него после этого из школы ушла. А ещё они с Криворотовым петарды в туалете взрывали и...
— Так что за история? — я уже понял, что если Дятлу давать волю, то трепаться он может без остановки.
— Они с Ярославом Яровым поспорили.
— Яров — это темноволосый, молчаливый и серьёзный? На первой парте передо мной?
— Да. Он, как и я, на Золотую медаль идет. Но в прошлом году Олимпиаду по математике я на семь баллов лучше написал. Зато он по физике лучше, не помню насколько.
— Рассказывай уже!
— Так, вот они поспорили, что Трифонова в десятый не возьмут. То есть Яров говорил всем, что даже если тот захочет, то его не возьмут, потому что он тупой и бедный. В смысле денег на репетиторов нет. Всех против него настраивал. Тогда Трифонов разозлился и решил доказать, что возьмут. Говорят, они даже на деньги поспорили. В общем, в прошлом году Трифонов долго ходил к Марии Александровне — директрисе и умолял оставить его, а поскольку ОГЭ у него нормальные были, и Полтинник его очень любит, то она всё же согласилась, взяв клятвенное обещание вести себя нормально. И представляешь, он за прошлый учебный год ещё ни разу ничего не натворил. Теперь вообще ни с кем не конфликтует и слушается учителей. Вот поэтому тебе могло показаться, что они нормальные. Но на самом деле с ними лучше не связываться. Бабушка сказала, что Андрей запущенный и неуправляемый, а Лёша легкомысленный и беспечный.
— Вот и отлично, — я с вызовом посмотрел ему в глаза. — Теперь они мне ещё больше нравятся. Всё, иди отсюда. Я специально в другую комнату ушел. От тебя подальше.
Дятел поднялся, постоял немного и понуро поковылял к двери.
— Эй, погоди, — окликнул я. — А Зоя что?
Этот вопрос волновал меня больше всего, но я никак не решался его задать, чтобы Дятел опять не начал во всё совать свой нос.
— Зоя? — он задумался. — Она добрая и веселая. Только учится нестабильно.
— С кем из них она встречается?
— А, это, — протянул Дятел, будто я спросил что-то очень скучное. — Вроде ни с кем. Про такое я не знаю. Зато она поёт хорошо. В прошлом году, знаешь, как здорово на девятое мая пела.
— Всё-всё, иди.
— А! Вспомнил! — он полез в карман и вытащил желтую Нокиа. — У тебя под кроватью нашел. Ты, наверное, думал, что потерял?