Сёгун. Дж. Клавелл

    «Пусть я стану проклятым испанцем, если это не жизнь!»
Блэкторн лежал ничком, испытывая ангельское блаженство, на толстом футоне, частично закутанный в хлопчатобумажное кимоно, уложив голову на руки. Девичьи пальцы скользили по его спине, иногда разминая мускулы, размягчая тело и душу, заставляя чуть ли не мурлыкать от удовольствия. Другая девушка наливала саке в тонкую фарфоровую чашку. Третья держала лаковый поднос с бамбуковой корзинкой, наполненной жареной рыбой по-португальски, еще одной бутылкой саке и палочками для еды.
– Нан дэс ка, Андзин-сан? (Что вы сказали, Андзин-сан?)
– Я не могу сказать этого на нихон-го, Рако-сан. – Он улыбнулся девушке, которая поднесла ему саке, и указал на чашку. – Как это называется? Намаэ ка?
– Сабадзуки. – Она произнесла это три раза, после чего другая девушка, Аса, предложила рыбы, но он покачал головой:
– Иэ, домо. – Он не знал, как сказать: «Я уже сыт», поэтому попытался выстроить фразу: «Я больше не голоден».
– А! Има хара хэттэ ва орани, – объяснила Аса, поправляя его. Он повторил фразу несколько раз, а девушки дружно смеялись над его произношением, но в конце концов он добился, что это звучало правильно.
   
Я никогда не выучу этот язык», – подумал он. Ничто не связывало непривычные звуки ни с английским, ни даже с латынью или португальским.
– Андзин-сан? – Аса опять протянула ему поднос.
Он покачал головой и с сокрушенным видом положил руку на живот, но взял саке и выпил. Соно, девушка, которая массировала ему спину, остановилась, тогда он взял ее руку и положил себе на шею, издав стон удовольствия. Она сразу поняла и продолжила массаж.
Каждый раз, когда он допивал чашку, ее немедленно наполняли снова. «Давай полегче, – подумал он, – это же третья бутылка, и я уже чувствую тепло в пальцах ног».
Эти три девушки, Аса, Соно и Рако, пришли на рассвете, принесли зеленый чай – брат Доминго рассказывал, что китайцы иногда его называют тэ и это национальный напиток в Китае и Японии. После покушения сон стал тревожным и неглубоким, но горячее пряное питье восстанавливало силы. Они прихватили и небольшие скатанные полотенца, горячие и душистые. Поскольку Блэкторн не знал, что с ними делать, Рако, старшая из девушек, показала, как ими пользоваться, на собственном лице и руках.
После этого девушки и стража из четырех самураев проводили его в парные в дальнем конце этой части замка и передали банщикам. Четыре стражника стоически потели, пока его парили и мыли, подстригали бороду, приводили в порядок волосы.
  Блэкторн почувствовал себя чудесным образом обновленным. Ему дали новое, длиной до колен, кимоно из хлопка, новые таби; затем девушки провели его в другую комнату, где ожидали Кири и Марико. Марико сказала, что господин Торанага решил послать Андзин-сана в одну из своих провинций, на поправку, что господин Торанага очень доволен им и что ему не о чем беспокоиться, так как теперь он на попечении слуг господина Торанаги. Не будет ли Андзин-сан так любезен подготовить карты, которые она должна передать? Вскоре последует новая встреча с господином, и господин пообещал, что скоро она, Марико-сан, будет приставлена к Андзин-сану, чтобы отвечать на вопросы, которые могут у него возникнуть. Господин Торанага очень заинтересован в том, чтобы Блэкторн побольше узнал о Японии, ибо сам стремится побольше узнать о том, что находится за ее границами, о навигации и морских путях. Затем Блэкторна провели к лекарю. В отличие от самураев, врачеватель был коротко острижен и не носил пучка.
Блэкторн не любил врачей и боялся их. Но этот показался ему другим: очень вежливый и невероятно чистый. Европейские врачеватели были прежде всего цирюльниками – неотесанными, вшивыми и грязными, как и те, кого они пользовали. Этот целитель трогал пациента очень аккуратно, вежливо держал руку Блэкторна, щупая пульс, заглянул в глаза, рот и уши, мягко похлопал по спине, коленям, пяткам – все это в спокойной манере. Самое большее, что мог европейский врач, – это посмотреть язык, спросить, где болит, пустить кровь, чтобы вместе с ней вышла вся зараза, и дать лошадиную дозу рвотного, чтобы очистить от грязи внутренности.
Кровопускания и промывание желудка Блэкторн ненавидел, каждый раз после таких процедур ему становилось хуже прежнего. Но этот лекарь не подступался к нему со скальпелем и тазиком, дабы отворить кровь, вокруг него не витал противный запах лекарств, поэтому сердце Блэкторна стало биться ровнее, и он немного расслабился.
Пальцы врача коснулись шрамов на бедре Блэкторна. Тот издал звук, напоминающий хлопок выстрела, – много лет назад здесь сквозь его плоть прошла пуля. Доктор сказал: «А, со дэс?» – и кивнул. Прощупал глубоко, но безболезненно, пах и живот. Наконец заговорил с Рако, та кивнула, поклонилась и поблагодарила его.
– Ити бан? – спросил Блэкторн, желая знать, все ли нормально.
– Хай, Андзин-сан.
– Хонто ка?
– Хонто.
«Какое полезное слово хонто», – подумал Блэкторн.
– Домо, доктор-сан.
– До итасимаситэ (заходите еще, не думайте о той ране), – произнес врач, кланяясь.
Блэкторн поклонился в ответ. Девушки повели его дальше, и вот наконец он лежит на футоне, в распахнутом хлопчатобумажном кимоно, а Соно растирает ему спину. Он вспомнил, как стоял голый перед девушками и самураем, словно так и нужно, и не чувствовал стыда.
– Нан дэс ка (в чем дело), Андзин-сан? Почему вы смеетесь? – спросила Рако. Ее белые зубы сверкали, а брови были выщипаны и подведены в виде дуги. Свои черные волосы она носила высоко подобранными, на ней было кимоно в розовых цветах с серо-зеленым поясом.
«Потому что я счастлив, Рако-сан. Но как сказать это тебе? Как могу я сказать, что смеюсь, потому что счастлив, сбросил всю тяжесть с души впервые с тех пор, как оставил дом. Потому что моя спина чувствует себя прекрасно и все во мне прекрасно. Потому что я поговорил с Торанагой и дал три полных бортовых залпа по про́клятым Богом иезуитам и шесть по этим сифилитикам-португальцам!» Тут он вскочил, плотно запахнул кимоно, затянул пояс и пустился в пляс. Выделывая коленца матросского танца, он напевал, чтобы поддерживать темп.
Рако и другие девушки пришли в возбуждение. Сёдзи тут же открылись, и теперь еще стража дивилась на него. Блэкторн танцевал и горланил матросскую песню, пока не обессилел, расхохотался и рухнул. Девушки захлопали. Рако попыталась повторить движения, но не смогла: мешало волочащееся по полу кимоно. Другие уговаривали его показать, как это делается. Он попытался. Три девушки встали в ряд, следя за его ногами и придерживая кимоно. Но они не преуспели, и скоро все принялись болтать, хихикать и передразнивать друг друга.
Стража внезапно сделалась очень серьезной и низко поклонилась. В дверях показался Торанага, по бокам его стояли Марико, Кири и обычная охрана. Девушки опустились на колени, положили руки на пол, чтобы отбить поклон, но лица их еще дышали смехом, и не было на них страха. Блэкторн поклонился вежливо, но не так низко, как женщины.
– Коннити ва, Торанага-сама, – произнес Блэкторн.
– Коннити ва, Андзин-сан, – ответил Торанага. Потом задал вопрос.
– Мой господин спрашивает, что вы делали, сеньор? – перевела Марико.
– Просто танцевал, Марико-сан, – пояснил Блэкторн, чувствуя себя глупо. – Это хорнпайп, матросский танец. Его пляшут поодиночке и при этом поют шанти – такие моряцкие песни. Я был просто счастлив, может быть из-за саке. Извините, надеюсь, я не огорчил Торанага-сама.
Она передала его слова.
– Мой господин говорит, что хотел бы посмотреть танец и послушать песню.
– Сейчас?
– Конечно сейчас.
Торанага сел, скрестив ноги, его маленькая свита разместилась в разных углах комнаты. Все выжидательно смотрели на Блэкторна.
«Ну ты и глупец, – обругал себя Блэкторн. – Вот что бывает, когда расслабишься. Теперь ты должен дать представление. А знаешь ведь, что голос у тебя хуже некуда и в танце ты неуклюж».
Тем не менее он потуже затянул пояс кимоно и начал с удовольствием скакать, поворачиваться, дрыгать ногами, вертеться, подпрыгивать, и в его голосе звучала страсть.
Все молчали.
– Мой господин говорит, что не видел ничего подобного за всю свою жизнь.
– Аригато годзаймасита! – выдохнул Блэкторн, потея – отчасти от усилий, отчасти от смущения.
Тут Торанага снял свои мечи, отложил их в сторону, подоткнул кимоно повыше и встал рядом с ним.
– Господин Торанага хочет станцевать ваш танец, – пояснила Марико.
– Да?
– Он просит научить его.
И Блэкторн начал. Он показал основные па, повторил их снова и снова. Торанага быстро овладел ими. Блэкторн был удивлен ловкостью этого пузатого, вислозадого пожилого человека.
Блэкторн снова начал петь и танцевать. Торанага присоединился к нему, поначалу робко, подбадриваемый зрителями. Потом Торанага сбросил кимоно, сложил руки и пошел плясать с той же живостью, что и Блэкторн, который тоже скинул кимоно, запел громче и поймал нужный темп, почти преодолев смущение от гротескности происходящего, захваченный комизмом ситуации. Наконец Блэкторн сделал последний скачок и, подпрыгнув на месте, остановился. Захлопал в ладоши и поклонился Торанаге, все остальные тоже захлопали господину, который лучился счастьем.
Торанага сел в центре комнаты, его дыхание было очень ровным. Рако тут же поспешила к нему с веером, другие подбежали с его кимоно. Но Торанага отбросил свое кимоно в сторону Блэкторна и взял его простое кимоно.
Марико пояснила:
– Мой господин говорит, что был бы рад, если бы вы приняли это в подарок. – От себя она добавила: – У нас считается большой честью, когда жалуют кимоно сюзерена, даже старое.
– Аригато годзаймасита, Торанага-сама. – Блэкторн низко поклонился, потом сказал Марико: – Да, я понимаю, какая честь мне оказана, Марико-сан. Пожалуйста, поблагодарите господина Торанагу по всем правилам, так как я, к несчастью, еще их не знаю, и скажите ему, что я буду хранить его подарок. Более того, я очень ценю то, что он сделал для меня, протанцевав со мной наш танец.
Торанага обрадовался еще больше.
С поклонами Кири и служанки помогли Блэкторну надеть коричневое, с пятью красными гербами кимоно господина и показали, как завязать пояс белого шелка.
– Господин Торанага говорит, что доволен танцем. Когда-нибудь он, возможно, покажет вам некоторые из наших танцев. Ему хотелось бы, чтобы вы как можно быстрее научились говорить по-японски.
«Мне бы тоже хотелось этого. Но гораздо больше, – признался себе Блэкторн, – я бы хотел надеть свое платье, поесть привычной пищи в своей каюте, на моем собственном корабле. И чтобы пушки были заряжены, и пистолеты заткнуты за пояс, и ют наклонялся под давлением ветра, наполняющего паруса…»
– Вы не могли бы спросить господина Торанагу, когда я смогу вернуться на свой корабль?
– Сеньор?
– На свой корабль, сеньора. Пожалуйста, спросите его, когда я получу обратно свой корабль. И команду тоже. Весь наш груз забрали – там было двадцать тысяч монет в восьми сундуках. Я уверен, что он понял: мы купцы и, хотя счастливы пользоваться его гостеприимством, хотели бы сбыть товары, которые привезли, и потом вернуться домой. Нам плыть восемнадцать месяцев.
– Мой господин говорит, что вам нет нужды беспокоиться. Все будет сделано как можно скорее. Сначала вы должны поправиться. Вы выезжаете вечером.
– Простите, я не совсем понял, сеньора.
– Господин Торанага говорит, что вы должны выехать в сумерках, сеньор. Что-нибудь не так?
– Нет-нет, вовсе нет, Марико-сан. Но час или около того назад вы упомянули, что я должен выехать через несколько дней.
– Да, но теперь он говорит, что вы выезжаете сегодня вечером. – Она перевела все это Торанаге, который что-то снова возразил. – Мой господин говорит, что лучше и удобней для вас выехать сегодня вечером. Не стоит беспокоиться, Андзин-сан, о вас позаботятся особо. Он посылает госпожу Кирицубо в Эдо, чтобы приготовить там все к его возвращению. Вы едете с ней.
– Пожалуйста, поблагодарите его от моего имени. Могу я спросить, нельзя ли освободить брата Доминго? Этот человек обладает большими познаниями.
Она перевела.
– Мой господин говорит: этот человек мертв. За ним послали сразу после того, как вы вчера попросили об этом, но он уже был мертв.
Блэкторн ужаснулся:
– Как он умер?
– Мой господин говорит, что он умер, когда его вызвала стража.
– О! Бедняга!
– Мой господин говорит, что смерть и жизнь – это одно и то же. Душа священника будет ждать сорокового дня, а потом воплотится снова. Зачем печалиться? Это неизменный закон природы. – Она о чем-то заговорила, но передумала, и только добавила: – Буддисты считают, что мы переживаем много рождений, или воплощений, Андзин-сан. До тех пор, пока наконец не станем совершенными и не достигнем нирваны – неба.
Блэкторн на миг прогнал печаль и сосредоточился на Торанаге и присутствующих:
– Можно ли мне спросить, что с моей командой?
Он остановился, так как Торанага отвел взгляд. Молодой самурай поспешно вошел в комнату, поклонился Торанаге и замер в ожидании.
Торанага сказал:
– Нан дзя?
Блэкторн ничего не понял из разговора, кроме того, что, как ему показалось, разобрал прозвище отца Алвито – Цукку-сан. Он заметил, что глаза Торанаги скользнули по нему, заметил тень улыбки и подумал, не послал ли Торанага за священником из-за того, что он, Блэкторн, рассказал. «Надеюсь, что это так и что Алвито в дерьме по самые уши. Он это или не он?» Блэкторн решил не спрашивать Торанагу, хотя ему очень хотелось.
– Карэ ни мацу ёни[33], – бросил Торанага.
– Дзёи[34]. – Самурай поклонился и быстро ушел.
Торанага повернулся к Блэкторну:
– Нан дзя, Андзин-сан?
– Вы что-то говорили, капитан? – спросила Марико. – О вашей команде?
– Да. Не мог бы Торанага-сама взять ее под свою защиту тоже? Проследить, чтобы о ней заботились? Ее тоже пошлют в Эдо?
Она спросила Торанагу. Тот заткнул мечи за пояс своего короткого кимоно.
– Мой господин говорит: конечно, распоряжения уже сделаны. Вам не стоит беспокоиться. И о корабле тоже.

  Торанага встал. Все начали кланяться, но Блэкторн неожиданно вмешался:
– Одна последняя вещь. – Он остановился и обругал себя, поняв, что был невежлив.
Торанага явно завершил беседу, все начали раскланиваться, но были остановлены словами Блэкторна и теперь растерялись, не зная, закончить ли поклоны или подождать и начать кланяться снова.
– Нан дзя, Андзин-сан? – Голос Торанаги прозвучал резко и недружелюбно, потому что и он был мгновенно выведен из равновесия.
– Гомэн насай, извините, Торанага-сама. Я не хотел вас обидеть. Я только хотел спросить, будет ли госпоже Марико позволено поговорить со мной до того, как я уеду? Это поможет мне.
Она спросила Торанагу.
Торанага только буркнул что-то властно-утвердительное и ушел, сопровождаемый Кири и личной охраной.
«Обидчивые вы все, негодяи, – подумал Блэкторн. – Боже мой, ты должен быть аккуратней». Он вытер лоб рукавом и тут же заметил огорчение на лице Марико. Рако торопливо предложила маленький носовой платочек, которые, похоже, держала наготове в неистощимых количествах за оби. С запозданием Блэкторн вспомнил, что на нем кимоно «господина». Очевидно, это неучтиво – вытирать вспотевший лоб рукавом господского одеяния. «Похоже, ты совершил еще одно кощунство! Я никогда не научусь их церемониям – разве что на небе!»
– Андзин-сан? – Рако предлагала саке.
Он поблагодарил ее и выпил. Она тут же наполнила чашку. Блэкторн заметил, что у всех на лбу блестит пот.
– Гомэн насай, – сказал он всем, извиняясь, взял чашку и в шутку предложил ее Марико. – Я не знаю, вежливо это или нет, но вам не хотелось бы саке? Это можно? Или я должен разбить себе голову об пол?
Она засмеялась:
– О да, это достаточно вежливо, и не надо, не разбивайте голову. Не надо извиняться передо мной, капитан. Мужчина не должен извиняться перед женщиной. Что бы он ни сделал, все правильно. По крайней мере, в это верим мы, женщины. – Она перевела свои слова девушкам, и те кивнули очень серьезно, но глаза их смеялись. – Вы не могли знать, Андзин-сан, – продолжала Марико, потом пригубила саке и вернула чашку. – Спасибо, но я больше не хочу, спасибо вам. Саке сразу бьет мне в голову и в колени. Но вы быстро учитесь. Это, наверное, очень трудно для вас. Не беспокойтесь, господин Торанага сказал мне, что нашел ваши способности исключительными. Он никогда бы не подарил вам свое кимоно, если бы не был вами очень доволен.
– Он послал за Цукку-саном?
– Отцом Алвито?
– Да.
– Вам следовало бы спросить его самого, капитан. Мне он ничего не говорил. Эти премудрости для него – не для женщин. Женщины ничего не смыслят в политике.
– А, со дэс ка? Хотел бы я, чтобы все наши женщины были такими же мудрыми.
Марико обмахивалась веером, удобно устроившись на коленях и подобрав под себя ноги.
– Ваш танец был превосходен, Андзин-сан. Ваши дамы танцуют так же?
– Нет, только мужчины. Это мужской танец. Танец моряков.
– Вы хотели задать мне вопросы, но можно сначала я вас спрошу?
– Конечно.
– Какая у вас жена?
– Ей двадцать девять лет. Высокая по сравнению с вами. По нашим меркам, во мне шесть футов два дюйма, а в ней около пяти футов восьми дюймов, а в вас около пяти футов, так что она на голову выше, чем вы, и вообще крупнее – я имею в виду, пропорционально. Ее волосы цвета… – он указал на полированные кедровые брусья, и все взгляды обратились в ту сторону, а потом снова на него, – …вот такого цвета. Белокурые с рыжеватым оттенком. Глаза у нее голубые, более голубые, чем мои, голубовато-зеленые. Она носит длинные волосы в основном распущенными.
Марико перевела это другим, и все вздохнули, разглядывая кедровые брусья, а потом его самураи-часовые  так же внимательно слушали. Следующий вопрос задала Рако.
– Рако-сан спрашивает: у нее такое же тело, как у нас?
– Да. Но ягодицы больше и более выпуклые, талия длиннее и… ну, наши женщины вообще более округлые и имеют более тяжелые груди.
– И все ваши женщины – и мужчины – настолько выше нас?
– В целом да. Но есть и такие же маленькие, как и вы. Я думаю, что ваша миниатюрность восхитительна. Очень приятна.
Аса спросила что-то, заинтересовавшее всех.
– Аса желает знать: в постельных делах ваши женщины похожи на наших?
– Извините, не понял.
– О, пожалуйста, простите меня. Это такое выражение для физического соединения мужчины и женщины. Это звучит лучше, чем блуд, правда?
Блэкторн справился со смущением:
– Я имел… э-э… я имел только один… э-э… случай сравнить. Это было… э-э… в деревне. И я не помню всего ясно, потому что… э-э… был истощен путешествием. Наполовину спал, наполовину бодрствовал. Но, как мне показалось, это было вполне удовлетворительно.
Марико нахмурилась:
– Вы любили только один раз с тех пор, как приплыли сюда?
– Да.
– Вы должны чувствовать себя очень напряженным, да? Одна из этих женщин будет рада отдаться вам, Андзин-сан. Или все они, если вы пожелаете.
– Что?
– Конечно. Если вы не хотите никого из них, не стоит беспокоиться. Они, конечно, не будут обижены. Только скажите мне, какого типа женщину вы хотели бы, и мы распорядимся.
– Спасибо, – замялся Блэкторн. – Но не теперь.
– Вы уверены? Пожалуйста, извините меня, но Кирицубо-сан дала четкие указания о том, чтобы о вашем здоровье заботились. Как можно быть здоровым без любви? Это очень важно для мужчины, правда? О, конечно да.
– Спасибо, но, может быть, позднее.
– У нас много времени. Я с удовольствием зайду позднее. У нас будет масса времени для разговоров, если вы пожелаете. У вас в запасе еще четыре стика, – сообщила она ободряюще. – Вам не надо уезжать до захода солнца.
– Спасибо. Но не теперь, – пробормотал Блэкторн, пораженный такой прямотой и неделикатностью.
– Им действительно будет приятно угодить вам, Андзин-сан. О! Может быть, вы предпочитаете мальчиков?
– Что?!
– Мальчика. Вам стоит только сказать, если это то, чего вы хотите. – Ее улыбка была бесхитростна, голос деловит.
– Что это значит? Вы серьезно предлагаете мне мальчика?
– Ну да, Андзин-сан. В чем дело? Я только сказала, что мы пришлем сюда мальчика, если вы хотите этого.
– Я не хочу этого! – Блэкторн почувствовал, как кровь прилила к лицу. – Разве я похож на про́клятого Богом содомита?
Его слова разнеслись по комнате. Все уставились на него ошеломленно. Марико низко поклонилась, задержав голову у пола:
– Пожалуйста, простите меня, я совершила ужасную ошибку. О, я вас обидела, тогда как пыталась сделать приятное. Я никогда не разговаривала с иностранцами – только со святыми отцами, поэтому не могла узнать ваших… ваших обычаев. Меня никогда им не учили, Андзин-сан, – святые отцы не обсуждали их. Здесь несколько человек иногда хотят мальчиков. Священники время от времени имеют мальчиков, наши и некоторые из ваших. Я по глупости предположила, что ваши обычаи такие же, как и наши.
– Я не священник, и это не наш обычай.
Командир самураев Кадзу Оан наблюдал за всем этим с неудовольствием. Его заботам были вверены безопасность чужеземца и его здоровье, и он видел собственными глазами, какое невероятное благорасположение господин Торанага выказывал Андзин-сану, а теперь Андзин-сан был в ярости.
– В чем дело? – спросил самурай вызывающе, так как было очевидно: глупая женщина сказала что-то, обидевшее его очень важного подопечного.
Марико объяснила, что она сказала и что ответил Андзин-сан.
– Я правда не понимаю, что так обидело его, Оан-сан.
Оан недоверчиво поскреб голову:
– Он взъярился как бешеный бык только потому, что вы предложили ему мальчика?
– Да.
– Тогда извините, но, может быть, вы были невежливы? Может, сказали что-то не то?
– О нет, Оан-сан. Я совершенно уверена. Я чувствую себя ужасно. Я совершенно точно провинилась.
– Здесь должно быть что-то еще. Что?
– Нет, Оан-сан. Только это.
– Я никогда не пойму этих чужеземцев, – рассердился Оан. – Ради всех нас, пожалуйста, успокойте его, Марико-сан. Видимо, это из-за того, что он так долго не имел женщину. Вы, – приказал он Соно, – дайте еще саке, горячего саке и горячих полотенец! Вы, Рако, погладьте шею этому дьяволу. – Служанки бросились выполнять его указания. Внезапно его осенило. – Хотел бы я знать, не в том ли дело, что он бессилен. Его история о приключении в деревне была довольно туманной, правда? Может, бедняга взбесился, потому что ни на что не способен и вы затронули больное место?
– Извините, но я так не думаю. Доктор сказал, он очень силен.
– Странно… Это бы все объясняло, правда? Случись со мной такое, я бы сам раскричался. Да! Спросите его.
Марико немедленно исполнила приказание, и Оан ужаснулся: кровь снова бросилась чужеземцу в лицо, поток омерзительно звучащей чужеземной речи заполнил комнату.
– Он… он сказал: нет. – Марико перешла почти на шепот.
– И все это означало только «нет»?
– Они… они используют много разных длинных проклятий, когда возбуждены.
Оан взопрел от беспокойства, ведь он отвечал за чужеземца.
– Успокойте его!
Еще один самурай, постарше, произнес с надеждой:
– Оан-сан, может быть, он из тех, кому нравятся собаки, а? Мы слышали странные истории в Корее о поедающих чеснок. Да, они любили собак и… Я вспоминаю теперь, да, собак и уток. Может, эти золотоголовые похожи на тех, поедающих чеснок? Они так же пахнут, правда? Может быть, он хочет утку?
Оан велел:
– Марико-сан, спросите его! Нет, может быть, лучше не надо. Пусть успокоится… – Он замолчал. К двери приближался Хиромацу. – Приветствую вас, – сказал Оан отрывисто, надеясь, что голос его не дрожит.
Железный Кулак, и прежде помешанный на дисциплине, в последнюю неделю стал похож на тигра с ошпаренным задом, а сегодня был и того хуже. Десятерых понизил в звании за неопрятность. Вся ночная стража с позором маршировала по замку. Двум самураям старик предложил совершить сэппуку, так как они с опозданием заступили на пост. Четыре ночных уборщика были сброшены со стены за то, что рассыпали содержимое мусорного ящика в саду замка.
– Как он ведет себя, Марико-сан? – услышал Оан возбужденный вопрос Железного Кулака. И вздрогнул, уверенный, что глупая женщина, вызвавшая переполох, собирается выболтать всю правду, за которую с них снимут голову.
К своему облегчению, он услышал:
– Все прекрасно, господин, спасибо.
– Вам приказано отправляться к Кирицубо-сан.
– Да, господин.
Когда Хиромацу двинулся дальше с патрулем, Марико задумалась, зачем ее отправляют. «Только ли для того, чтобы переводить разговоры Кири с чужеземцем во время плавания? Едут ли другие женщины Торанаги? Госпожа Садзуко? Не опасно ли для Садзуко в ее положении плыть морем? Я одна поеду с Кири или мой муж едет тоже? Если он останется – а его обязанность быть с господином, – кто будет присматривать за домом? Почему мы должны плыть на корабле? Наверняка Токайдо еще безопасен. Исидо не помешает нам? Да, он мог бы, если учесть ценность как заложников госпожи Садзуко, Кирицубо и остальных. Не потому ли нас посылают морем?»
Марико никогда не любила море. От одного его вида чувствовала себя больной. «Но если я должна ехать, я поеду, и там все закончится. Карма». Она перенеслась мыслями от неизбежного к сиюминутным сложностям с этим непонятным чужеземцем, который не вызывал у нее ничего, кроме огорчения.
Оан, едва Железный Кулак исчез за углом, поднял голову, и все вздохнули с облегчением. Аса торопливо шла по коридору с саке, Соно – сразу за ней, с горячими полотенцами.
Все наблюдали за тем, как обслуживают чужеземца. Изучали его недовольное лицо и то, как он принял саке и горячие полотенца с холодной благодарностью.
– Оан-сан, почему не послать одну из женщин за уткой? – прошептал старый самурай. – Мы просто положим ее около него. Если он захочет, все будет прекрасно, если нет, сделает вид, что не видит ее.
Марико покачала головой:
– Наверное, нам не надо так рисковать. Мне кажется, Оан-сан, этому чужеземцу неприятны всякие разговоры о постели. Он первый такой из всех, прибывавших к нам. Мы должны найти к нему подход.
– Я тоже так думаю, – согласился Оан. – Он был совершенно спокоен, пока не упомянули об этом. – Он сердито взглянул на Асу.
– Извините, Оан-сан. Вы совершенно правы, это полностью моя вина, – признала Аса, кланяясь почти до полу.
– Да. Я пошлю отчет Кирицубо-сан.
– Ой!
– Я действительно думаю, что госпоже следует сообщить, чтобы с ним осторожнее обсуждали постельные дела, – заметила Марико дипломатично. – Вы очень мудры, Оан-сан. Но может быть, Аса оказалась смышленой и избавила госпожу Кирицубо и даже господина Торанагу от ужасного неудобства. Просто подумайте, что бы случилось, если бы Кирицубо-сан сама задала этот вопрос вчера при господине Торанаге! Если бы чужеземец повел себя так же и перед ним…
Оан вздрогнул:
– Пролилась бы кровь! Вы совершенно правы, Марико-сан, Асу следует поблагодарить. Я объясню Кирицубо-сан, как ей повезло.
Марико предложила Блэкторну еще саке.
– Нет, благодарю вас.
– Я еще раз приношу извинения за мою глупость. Вы хотели у меня что-то спросить?
Блэкторн видел, как они говорили между собой, досадуя, что не может понять их, обругать за оскорбления или стукнуть часовых головами.
– Да. Вы сказали, что здесь содомия – это нормально?
– О, извините меня. Может быть, мы обсудим какие-нибудь другие вещи, пожалуйста?
– Конечно, сеньора. Но сначала давайте закончим с этим. Содомия здесь считается нормальным делом, вы сказали?
– Все, что связано с телесной близостью, нормально, – заявила она вызывающе, раздраженная его невоспитанностью и очевидной глупостью, вспомнив, что Торанага велел осведомлять чужеземца обо всех вещах, не связанных с политикой, но потом пересказать ему, Торанаге, все, о чем они говорили. И почему она должна терпеть всякий вздор от чужеземца, возможно пирата, осужденного на смерть, пусть даже приговор временно отменили, к удовольствию Торанаги? – Сношение совершенно нормально. И если мужчина предпочитает совокупляться с другим мужчиной или мальчиком, какое кому дело до этого, кроме них самих? Какой от этого вред им или другим – мне либо вам?
«Что это я? – подумала она. – Глупая пария. Безмозглая торговка откровенничает с чужеземцем. Нет. Я из касты самураев! Да, это так, Марико, но ты также скудоумна. Ты женщина и должна обращаться с ним как с любым другим человеком, которому надо льстить, поддакивать, которого надо задабривать. Ты забыла о своих приемах. Почему в его присутствии ты ведешь себя как двенадцатилетняя девочка?»
Она умышленно смягчила тон:
– Но если вы думаете…
– Содомия – ужасный грех, дьявольский, про́клятая Богом мерзость, и негодяи, которые занимаются этим, – отбросы земли! – Блэкторн не слушал ее, все еще страдая от оскорбления.
«Как могла она вообразить, что я один из этих? Христова кровь, как она могла?! Успокойся! – одернул он себя. – Ты говоришь как изъеденный сифилисом фанатичный пуританин-кальвинист! И почему ты так настроен против содомитов? Не потому ли, что они есть на каждом корабле, что большинство моряков испробовали этот путь, ибо как еще могли они остаться в здравом уме, проводя столько месяцев в море? Не потому ли, что ты сам был соблазнен и ненавидел себя за это? Не потому ли, что, когда ты был молод, тебе пришлось защищаться? Однажды тебя повалили и чуть не изнасиловали, но ты вырвался и убил одного из этих негодяев. Нож попал в горло. Тебе было двенадцать, и эта смерть стала первой в твоем длинном списке смертей».
– Это Богом про́клятый грех – и абсолютно против законов Бога и человека! – воскликнул он.
– Конечно, это слова христианина, которые относятся к другим вещам! – ответила она ледяным тоном, вопреки себе охваченная желанием сказать грубость. – Грех? В чем здесь грех?
– Вам следовало бы знать. Вы ведь католичка. Вы были обращены иезуитами?
– Святой отец научил меня говорить по-латыни и по-португальски и писать на этих языках. Я не понимаю, какое значение вы вкладываете в слово «католичка», но я христианка, уже почти десять лет, и нет, они ни разу не говорили с нами о физической близости. Я никогда не читала ваших книг о ней – только религиозные книги. Телесная близость – грех? Как это может быть? Как может что-то, что дает людям радость, быть грешным?
– Спросите отца Алвито!
«Не думаю, чтобы я решилась», – призналась она себе в смятении.
– Мне приказали не обсуждать ничего, что здесь говорится, ни с кем, кроме Кири и моего господина Торанаги. Я просила Бога и Мадонну помочь мне, но они не ответили. Я только знаю, что вы с тех пор, как прибыли сюда, не принесли с собой ничего, кроме горя. Если это грех, как вы говорите, почему так много наших священников занимаются этим и всегда занимались? Некоторые буддийские секты даже рекомендуют это как одну из форм поклонения Богу. Надо ограничивать себя только в сезон дождей. Священники не дьяволы, не все из них. И некоторые из святых отцов, как известно, не чуждаются физической близости, и такой тоже. Разве они дьяволы? Конечно нет! Почему они должны быть лишены обычного удовольствия, если им запрещено иметь дело с женщинами? Глупо говорить, что все связанное с совокуплением – грех и проклято Богом!
– Содомия отвратительна, против всех законов! Спросите вашего духовника!
«Ты сам отвратителен, ты! – хотелось крикнуть Марико. – Как осмеливаешься ты быть таким грубым? Как можешь быть таким глупым? Против Бога, ты говоришь? Что за глупость! Против твоего дьявольского Бога, может быть. Ты называешь себя христианином. Нет, ты явный лжец и мошенник. Может быть, ты и знаешь немало необычных вещей и бывал в диковинных местах, но ты не христианин – богохульник. Ты послан Сатаной? Грехи? Какая ерунда!
Ты говоришь так напыщенно об обычных вещах и ведешь себя как сумасшедший. Ты выводишь из терпения святых отцов, расстраиваешь Торанагу, сеешь раздор между нами, расшатываешь нашу веру и мучаешь нас сомнениями в том, что верно, а что нет, зная, что мы не можем немедленно доказать тебе свою правоту.
Я хочу сказать, что презираю и тебя, и всех варваров. Да, варвары вокруг меня. Не они ли ненавидели моего отца, потому что тот, не доверяя им, открыто просил Городу выбросить их всех с нашей земли? Разве не чужеземцы отравили ум Городы, так что он возненавидел моего отца, своего самого верного военачальника, человека, который помогал ему даже больше, чем Накамура или Торанага? Разве не чужеземцы виновны в том, что Города оскорбил моего отца и тем свел его с ума, заставив поступать необдуманно, сделаться причиной всех моих несчастий?
Да, они сотворили все это, и даже больше того. Но именно они принесли бесподобное слово Божье, и в темные часы моей нужды, когда я вернулась из ужасной ссылки в еще более ужасную жизнь, отец-инспектор показал мне путь, открыл мне глаза и душу и крестил меня. Это дало мне силы выдержать, наполнило мое сердце безграничным миром, освободило меня от вечных мук и осчастливило обещанием вечного спасения.
Что бы ни случилось, я в руках Бога. О Мадонна, пошли мне мир и помоги этому бедному грешнику преодолеть твоего врага!»
– Извините меня за грубость, – произнесла она. – Вы правы, что рассердились. Я только глупая женщина. Пожалуйста, будьте терпеливы и простите меня, Андзин-сан.
Гнев Блэкторна сразу стал стихать. Какой мужчина может долго сердиться на женщину, если она открыто признается, что была не права, а он прав?
– Я тоже прошу прощения, Марико-сан, – сказал он, немного смягчаясь, – но у нас предположить, что мужчина – содомит, самое сильное из оскорблений.
«Тогда вы все незрелы и глупы настолько же, насколько подлы, грубы и невоспитанны. Но чего еще ожидать от чужеземцев?» – сказала она себе и произнесла с покаянным видом:
– Конечно, вы правы… Я не имела в виду ничего плохого. Пожалуйста, примите мои извинения. О да… – вздохнула она. Голос Марико был так медоточив, что даже ее муж сразу бы успокоился, пребывай он в самом плохом расположении духа. – О да, это была полностью моя ошибка.

Солнце уже достигло горизонта, а отец Алвито все еще ждал в зале для аудиенций, судовые журналы оттягивали ему руки.
«Проклятый Блэкторн!» – думал он.
Первый раз Торанага заставил его ждать, первый раз за многие годы. Он, Мартин Алвито, не ждал никого из даймё, даже тайко. В последние восемь лет правления тайко предоставил ему невероятную привилегию немедленного доступа, и так же сделал Торанага. Но тайко даровал эту милость из уважения к тому весу, который приобрел в Японии отец Алвито, и к его дальновидности в делах. Знание тайных пружин международной торговли помогло Мартину увеличить и без того невероятно большое состояние тайко. Будучи почти неграмотным, тайко обладал удивительными способностями к языкам и безмерным знанием политики. Так Алвито посчастливилось сесть в ногах у деспота, чтобы учить и учиться и, если на то будет воля Божья, обратить в свою веру. Это была особая работа, которой он дотошно овладевал под руководством дель Акуа, находившего ему лучших учителей из числа иезуитов и португальских купцов, что торговали в Азии. Алвито стал наперсником тайко, одним из четырех человек – и единственным иностранцем, – допущенных в личную сокровищницу тайко.
В нескольких сотнях шагов была главная башня замка, хранилище. Она возвышалась на семь этажей, защищенная множеством стен и укреплений. На четвертом этаже имелось семь комнат с железными дверьми. Каждая была забита золотыми слитками и ящиками с золотыми монетами. Этажом выше располагались серебряные кладовые, а еще выше – вместилища редких шелков и керамики, а также арсенал, где хранились мечи и другое вооружение.
«В нашем современном исчислении, – думал Алвито, – стоимость всего этого должна составлять по крайней мере пятьдесят миллионов дукатов, больше годового дохода всей испанской и всей португальской империи, а также остальной Европы, вместе взятых. Самое большое личное состояние на земном шаре, воплощенное в сокровищах. Разве это не огромное достижение? – размышлял он. – Разве тот, кто распоряжается в Осакском замке, не имеет власти над всем этим немыслимым состоянием? И разве это состояние не дает ему власти над всей страной? Не для того ли Осаку сделали неприступной, чтобы защитить богатство? Не за тем ли страну залили кровью, чтобы в этой неприступной цитадели надежно хранить золото до того времени, когда вырастет Яэмон? Имея сотую часть этих сокровищ, мы могли бы построить собор в каждом городе, церковь в каждом селении, миссию в каждой деревне по всей стране. Если бы мы только могли получить его, чтобы использовать во славу Бога!»
Тайко любил власть. И любил золото за ту власть, которую оно дает над людьми. Сокровища были собраны за шестнадцать лет единовластного правления и складывались из огромных обязательных подношений всех даймё, которых по обычаю ожидали от них ежегодно, и из доходов от собственных владений. По праву завоевателя тайко владел четвертой частью всей земли. Его годовой доход превышал пять миллионов коку. И как Господин Всей Японии с императорским мандатом он мог притязать на все доходы всех поместий. Он никому не платил налогов. Но все даймё, все самураи, все крестьяне, все ремесленники, все купцы, все грабители, все парии, все чужеземцы, даже эта платили налоги ему, добровольно и немалые. Для собственной безопасности.
«Пока Осака стоит нерушимо и наследство тайко недоступно, – сказал себе Алвито, – а Яэмон де-факто остается хранителем сокровища, есть шанс, что он будет править, когда вырастет, несмотря на Торанагу, Исидо и прочих. Жаль, что тайко умер. При всех его недостатках мы знали этого дьявола и могли ладить с ним. Жаль, что убили Городу, который был нашим настоящим другом. Но он мертв, так же как и тайко, и теперь нам надо искать подход к новым язычникам – Торанаге и Исидо».
Алвито вспомнил ночь см
ерти тайко. Португалец был призван к ложу умирающего вместе с Ёдоко, женой тайко, и госпожой Отибой, его наложницей и матерью наследника. Они долго ждали в спокойствии бесконечной летней ночи.
Агония началась и подошла к концу.
– Его дух уходит. Теперь он в руках Бога, – сказал Алвито тихо, когда убедился в этом. Он перекрестил и благословил тело.
– Может быть, Будда заберет к себе моего господина и в новом воплощении он еще раз возьмет страну в свои руки, – произнесла Ёдоко, тихо плача.
Эта миловидная женщина из знатного самурайского рода была тайко верной женой и советчицей сорок четыре года из своих пятидесяти девяти лет. Она закрыла умершему глаза и придала его телу достойный вид, что было ее привилегией, печально поклонилась три раза и оставила его и госпожу Отибу.
Смерть тайко была легкой. Он болел несколько месяцев, и конец ожидался этим вечером. Несколько часов назад он открыл глаза, улыбнулся Отибе и Ёдоко и прошептал – его голос прерывался, подобно тонкой нити: «Слушайте, это мое предсмертное стихотворение!

 Как капля я рожден,

Как капля я исчезну.

Осакский замок и все, чего я достиг,

Лишь только сон…

В таком же точно сне

Пред шагом в эту бездну».

 Последняя улыбка деспота, такая нежная, досталась женщинам и ему.
«Берегите моего сына, вы все». И глаза его закрылись навеки.
Отец Алвито вспомнил, как тронут был последним стихотворением, передающим самую суть тайко. Будучи призван к одру, святой отец надеялся, что на пороге смерти властелин Японии одумается и примет истинную веру и причастие, над которыми смеялся столько раз. Но этого не случилось.
– Ты навсегда потерял Царство Божие, бедняга, – печально пробормотал иезуит, так как всегда восхищался тайко, этим гением войны и политики.
– А что, если ваше Царство Божие помещается в заднем проходе дикаря? – спросила госпожа Отиба.
– Что? – Он не был уверен, что правильно расслышал, обиженный ее неожиданной и неприличной недоброжелательностью.
Он знал госпожу Отибу почти двенадцать лет, с тех пор как ей исполнилось пятнадцать и тайко взял ее в наложницы. Она всегда была послушной, сверхуслужливой и безгласной, улыбка счастья не сходила с ее лица. Но сейчас…

– Я сказала: «А что, если ваше Царство Божие находится в заднем проходе дикаря?»
– Помилуй вас Бог! Ваш властелин умер всего несколько минут назад.
– Мой властелин умер, а с ним и все ваше влияние, не так ли? Он хотел, чтобы вы бдели у смертного ложа, очень хорошо, это было его право. Но теперь он в «великой пустоте» и больше не командует. Теперь командую я. Священник, от вас воняет, от вас всегда воняло, и ваша вонь отравляет воздух. Сейчас же покиньте мой замок и оставьте нас с нашим горем!
Спокойное пламя свечи вдруг метнулось вверх, озарив ее лицо. Она была одной из самых красивых женщин в стране. Непроизвольно он осенил себя крестом, как бы защищаясь от овладевшего ею дьявола.
Смех ее был холоден.
– Уходите, священник, и никогда не возвращайтесь. Ваши дни сочтены!
– Не более, чем ваши. Я в руках Бога, госпожа. Лучше бы вы подумали о Нем. Вечное спасение можете обрести и вы, если уверуете.
– Что? Вы в руках Бога? Христианского Бога, да? Может быть, а может, и нет. Что вы будете делать, священник, когда, испустив дух, узнаете, что там нет никакого Бога, что нет преисподней и ваше вечное спасение только сон во сне?
– Я верую! Я верую в Господа, и в Воскресение, и в Святого Духа, – провозгласил он. – Христианская вера не дает ложных обещаний. Они сбудутся, сбудутся – я верю!
– Цукку-сан!
Какое-то время он слушал японскую речь и не понимал ее.
В дверном проходе стоял Торанага, окруженный стражей.
Отец Алвито поклонился, приходя в себя, спина его и лицо были мокры от пота.
– Прошу простить, что пришел без приглашения. Я просто грезил наяву. Вспоминал множество вещей, свидетелем которых мне посчастливилось стать в Японии. Кажется, вся моя жизнь прошла здесь.
– Вам повезло, Цукку-сан.
Торанага устало подошел к помосту и сел на простую подушку. Охрана молча расположилась вокруг него живым заслоном.
– Вы приехали сюда на третий год Тэнсё, не так ли?
– Нет, господин, это был четвертый год, год крысы, – ответил он, пользуясь японским календарем, на усвоение которого у него ушли месяцы.
Летосчисление шло от определенного года, выбранного правящим императором. Катастрофа или доброе предзнаменование могли стать концом или началом эры по его прихоти. Мудрецы получали приказ выбрать название для новой эры, способное послужить благоприятным предвозвестием, из древних китайских книг. Эра могла длиться год или пятьдесят лет. Тэнсё означало «Праведность неба». Наступлению этой эры предшествовал год катастрофических приливов, когда погибло двести тысяч человек. Каждому году присваивались имя и номер, одна и та же последовательность, как и у часов дня: заяц, дракон, змея, лошадь, коза, обезьяна, петух, собака, свинья, крыса, бык и тигр. Первый год Тэнсё был годом петуха, так это и продолжалось, и 1576 год оказался годом крысы и четвертым годом Тэнсё.
– Много всего произошло за это время, не правда ли, старина?
– Да, господин.
– Да, возвышение и смерть Городы, возвышение тайко и его смерть. А теперь? – Слова отражались от стен.
– Все в руках Бесконечности. – Алвито использовал слово, которое одинаково могло означать и Бога, и Будду.
– Ни господин Города, ни тайко не верили ни в богов, ни в вечность.
– Разве Будда не сказал, что есть много путей в нирвану, господин?
– О, Цукку-сан, вы мудрый человек. Как это можно быть таким мудрым в вашем возрасте?
– Я искренне хочу, чтобы так и было, господин. Тогда я мог бы принести вам больше пользы.
– Вы хотели видеть меня?
– Да. Я думал, это достаточно важно, чтобы явиться без приглашения.
Алвито вынул судовые журналы Блэкторна и положил их на пол перед Торанагой, дав объяснение, которое предложил ему дель Акуа. Он видел, как лицо Торанаги окаменело, и обрадовался этому.
– Доказательства того, что он – пират?
– Да, господин. В журналах есть даже точные слова приказов, которые они получили: «При необходимости приставать к берегу и силой заявлять свои права на любую достигнутую или открытую территорию». Если хотите, я могу сделать точный перевод всех таких мест.
– Переведите все. И побыстрее, – потребовал Торанага.
– Есть и еще кое-что, что отец-инспектор считает нужным сообщить вам.
Алвито повел речь о картах, отчетах, черном корабле, как договаривались, и с радостью отметил положительный отклик.
– Превосходно! – одобрил Торанага. – Вы уверены, что черный корабль выйдет так рано? Абсолютно уверены?
– Да, – твердо заявил отец Алвито. «О Боже, пусть все произойдет, как мы хотим!»
– Хорошо. Скажите вашему сеньору, что я хочу прочитать его отчеты, да, думаю, ему потребуется несколько месяцев, чтобы проверить все.
– Он сказал, что приготовит отчеты как можно скорее. Мы пришлем вам карты, как вы хотели. Нельзя ли генерал-капитану побыстрее получить таможенные бумаги? Это будет очень ценно, если черный корабль придет пораньше, господин Торанага.
– Вы готовы поручиться, что корабль придет рано?
– Ни один человек не может ручаться за ветры и бури. Но корабль рано выйдет из Макао.
– Вы получите бумаги до захода солнца. Что-нибудь еще? Меня не будет три дня до тех пор, пока Совет регентов не примет решения.
– Нет, господин. Благодарю вас. Я молюсь, чтобы Вечность хранила вас, как всегда. – Алвито поклонился и ждал, когда его отпустят, но вместо этого Торанага отпустил своих стражей.
Впервые Алвито видел даймё без свиты.
– Подойдите и сядьте здесь, Цукку-сан. – Торанага указал место на помосте около себя.
Алвито никогда раньше не приглашали на помост. «Что это – знак доверия или приговор?»
– Война приближается, – сообщил Торанага.
– Да, – ответил иезуит и подумал, что война никогда не кончится.
– Христианские правители Оноси и Кияма непонятно почему идут против моей воли.
– Я не могу отвечать ни за кого из даймё, господин.
– Ходят плохие слухи, не так ли? О них и других даймё-христианах.
– Мудрые люди всегда держат в сердце интересы страны.
– Да. Но тем временем против моей воли страна разделяется на два лагеря – мой и Исидо. И поэтому интересы каждого лежат по ту или другую сторону. Середины нет. Где лежат интересы христиан?
– На стороне мира. Христианство – религия, господин, она вне политики.
– Ваш святой отец – глава вашей Церкви здесь, в Азии. Я слышал, вы заявили, что можете говорить от имени папы.
– Нам запрещено вмешиваться в политику, господин.
– Вы думаете, Исидо симпатизирует вам? – Голос Торанаги стал строже. – Он вообще против вашей религии. Я всегда выказывал вам свою симпатию. Исидо хочет сразу же ввести в действие указы тайко об изгнании и закрыть страну для всех иностранцев. Я хочу расширить торговлю.
– Мы не имеем влияния на даймё-христиан.
– А как мне повлиять на них?
– Я мало что могу посоветовать вам.
– Вы знаете достаточно, старина, чтобы понять: если Кияма и Оноси пойдут против меня вместе с Исидо и остальными, все прочие даймё-христиане вскоре последуют за ними. Тогда против каждого моего воина встанет по двадцать человек.
– Если начнется война, я буду молиться за вашу победу.
– Мне потребуется нечто большее, чем молитвы, если против одного моего человека встанет двадцать.
– А нет способа избежать войны? Она никогда не кончится, если однажды начнется.
– Я тоже так считаю. Проиграют все: и мы, и чужеземцы, и Христианская церковь. Но если все даймё-христиане сейчас пойдут за мной открыто, войны не будет. Исидо удастся обуздать. Даже если он поднимет знамя и восстанет, регенты смогут уничтожить его, как вредителей на рисовых всходах.
Алвито чувствовал, что вокруг его шеи захлестывается петля.
– Мы здесь только для того, чтобы распространять слово Божье. А не вмешиваться в ваши дела, господин.
– Ваш предыдущий глава предлагал тайко помощь даймё-христиан Кюсю, перед тем как мы покорили эту часть страны.
– С его стороны это была ошибка. Он не имел разрешения Церкви или самих даймё.
– Он предлагал отдать тайко корабли, португальские корабли, чтобы перевезти наши войска на Кюсю, предлагал португальских солдат с ружьями, чтобы помочь нам. Даже против Кореи и против Китая.
– Опять-таки, господин, он заблуждался, действовал без всякого разрешения.
– Скоро каждый должен будет выбрать, Цукку-сан. Да. Очень скоро.
Алвито физически почувствовал, что ему угрожают.
– Я всегда готов служить вам.
– Если я проиграю, вы умрете вместе со мной? Вы совершите дзэнси – последуете за мной или пойдете со мной на смерть, как верный слуга?
– Моя жизнь в руках Бога. И смерть тоже.
– Ах да, вашего христианского Бога! – Торанага слегка передвинул свои мечи, потом наклонился вперед. – Оноси и Кияма переходят на мою сторону в течение сорока дней, а Совет регентов отменяет указы тайко.
«Как далеко я могу зайти? – беспомощно спрашивал себя Алвито. – Как далеко?»
– Мы не можем влиять на них, как вы думаете.
– Может быть, ваш руководитель сумеет приказать им. Прикажите им! Исидо предаст и вас, и их. Я знаю, почему он так сделает. Такова воля госпожи Отибы. Разве она уже не настраивает наследника против вас?
«Да! – хотел крикнуть Алвито. – Но Оноси и Кияма тайно получили в письменном виде клятвенное обязательство Исидо, позволяющее им назначать воспитателей наследника, один из которых будет христианином. И Оноси, и Кияма принесли священную клятву, что убеждены: вы предадите Церковь, как только уничтожите Исидо».
– Отец-инспектор не может приказать им, господин. Это было бы непростительным вмешательством в ваши дела.
– Оноси и Кияма. Через сорок дней. Указы тайко отменяются, и больше никаких грязных священников. Регенты запретят им появляться в Японии.
– Что?
– Только вы и ваши священники. Никого больше – никаких вонючих попрошаек в черных одеждах, босоногих волосатиков. Тех, кто выкрикивает глупые угрозы и не приносит ничего, кроме несчастий. Вы получите их головы, если захотите. Всех, кто здесь.
Все существо Алвито кричало об опасности. Никогда Торанага не говорил так открыто. «Один неверный шаг – и ты обидишь его, навсегда сделаешь врагом Церкви. Подумать только, что предлагает Торанага! Исключительное право для Церкви по всей стране! Единственное, что хранит чистоту веры и ее безопасность, пока она набирает силу. Единственная вещь, которая не имеет цены. Единственная вещь, которой никто не может дать – даже папа! Никто – за исключением Торанаги. При открытой поддержке Киямы и Оноси Торанага разгромит Исидо и станет управлять Советом регентов».
Отец Алвито и помыслить не смел, что Торанага удостоит его такой откровенностью. Или предложит так много. Могли ли Оноси и Кияма перекинуться обратно? Эти двое ненавидели друг друга. По причинам, лишь им известным, они объединились против Торанаги. Почему? Что заставит их предать Исидо?
– Я недостаточно подготовлен, чтобы ответить на ваш вопрос, господин, или рассуждать о таких вещах. Я только говорю, что наша цель – спасать души, – произнес он.
– Я слышал, мой сын Нага заинтересовался вашей христианской верой.
«Угрожает ли Торанага или предлагает? – спросил себя Алвито. – Если он предлагает разрешить Наге принять нашу веру, что за удачный это был бы ход. Или он дает понять, что, если мы не пойдем ему навстречу, он прикажет сыну хранить веру прежним богам?»
– Господин, ваш сын один из многих благородных людей, которые обращаются к религии.
Алвито внезапно понял весь масштаб дилеммы, которую поставил перед ним Торанага. «Он угодил в ловушку и вынужден идти на сделку с нами, – подумал святой отец в радостном возбуждении. – Надо попытаться! Чего бы мы ни захотели, он даст это, если мы решим ударить по рукам. Наконец он открыто признал, что даймё-христиане поддерживают равновесие сил! Все, что мы захотим! Что еще нам надо? Ничего, за исключением…»
Он умышленно опустил глаза на судовые журналы, которые положил перед Торанагой, и увидел, как рука даймё потянулась к ним и надежно упрятала в рукав кимоно.
– Ах да, Цукку-сан, – произнес Торанага мрачно. – Этот новый чужеземец, пират, враг вашей страны… Их скоро много приплывет сюда, не так ли? Они могут встретить хороший прием – или плохой. Как этот пират, правда?
Отец Алвито понял, что они получат все. «Попросить, что ли, голову Блэкторна на серебряном блюде, чтобы она, как голова Иоанна Крестителя, скрепила сделку? Или потребовать разрешения построить собор в Эдо либо в Осакском замке?» Впервые в жизни он чувствовал себя беспомощным, не способным дать единственно правильный ответ.
«Мы не хотим больше того, что предложено! О, если бы я мог сейчас же заключить сделку! Если бы это зависело от меня одного, я бы рискнул. Я знаю Торанагу и поставил бы на него. Я бы согласился попытаться и поклялся священной клятвой. Да, я бы отлучил от Церкви Оноси или Кияму, если бы они не согласились, чтобы добиться преимущества для Матери-Церкви. Две души против десятков тысяч, сотен тысяч, миллионов. Это честно! Я бы сказал – да, да, да, во славу Господа Бога. Но я ничего не решаю, как вы знаете. Я только посланец, и часть моего сообщения…»
– Мне нужна помощь, Цукку-сан. Она нужна мне теперь.
– Все, что я могу сделать, будет сделано, Торанага-сама. Я вам обещаю.
Тогда Торанага подвел черту:
– Я буду ждать сорок дней. Да. Сорок дней.
Алвито поклонился. Он заметил, что ответный поклон Торанаги был ниже и чопорнее, чем раньше, почти как если бы он кланялся самому тайко. Священник встал покачиваясь, вышел из комнаты, в коридоре прибавил шагу. Он торопился.
Торанага наблюдал за иезуитом из амбразуры, видел, как тот далеко внизу пересек сад. Край сёдзи опять отодвинулся, но он обругал самурая и приказал страже под страхом смерти оставить его одного. Глаза Торанаги напряженно следили за Алвито, миновавшим крепостные ворота, и так до тех пор, пока священник не затерялся в лабиринте замковых построек.
Затем Торанага, оставшийся в безмолвном уединении, заулыбался. Подобрав кимоно, он начал пританцовывать. Это был хорнпайп.