Реакция персонажей Геншина на Т/И

Пс. ПРИЕМ ИДЕЙ ЗАКРЫТ. КОГДА ОТКРОЮ СТОЛ ЗАКАЗОВ, Я СООБЩУ

Аль-Хайтам
Аль-Хайтам ненавидел Т/И за то, что она делала с его домом.
Он, мудрец Академии, чей разум был идеально отлаженным механизмом, чья жизнь подчинялась строгой логике и режиму, внезапно обнаружил, что его личное пространство перестало подчиняться законам. Т/И была единственным человеком, которого он сознательно впустил в свой дом, и это стало его самой большой стратегической ошибкой.
Он ненавидел то, как она переставляла его книги. Не то чтобы она их портила, нет, она раскладывала их по темам, которые казались ей интересными, полностью игнорируя десятичную систему классификации, которую он выверял годами. Он возвращался домой, ожидая тишины и порядка, а находил её спящей на его диване с его же редким фолиантом на лице.
— Ты нарушаешь границы, - сказал он однажды, стоя над ней с непроницаемым лицом. — Это неприемлемо.
Т/И, не открывая глаз, лишь сонно пробормотала:
— Ты сам дал мне ключ, Аль-Хайтам. Если хочешь выгнать, выгоняй. Но твой диван удобнее моей кровати.
Он ненавидел, что не мог найти логического контраргумента. Он действительно дал ей ключ. Это решение было продиктовано эффективностью, так ему не приходилось каждый раз вставать и открывать ей дверь, когда она приходила просто поболтать. Но теперь этот поступок обернулся против него.
Он ненавидел звук её шагов в коридоре. Потому что в момент, когда раздавался этот звук, его мозг переставал фокусироваться на уравнениях, переключаясь на предвкушение. Он ненавидел эту потерю контроля. Каждый раз, видя её улыбку, он чувствовал раздражение, не на неё, а на себя за то, что не может предсказать её действия. Она была случайной величиной.
И всё же, когда однажды девушка не приходила три дня, Аль-Хайтам поймал себя на том, что сидит в тишине, смотрит на пустой диван и чувствует глухую, животную злобу к ситуации. Он вышел из дома и нашел её в таверне.
В тот вечер он привел её обратно. Она была пьяна, болтала что-то невнятное и постоянно путалась под ногами. Когда они переступили порог, она развернулась к нему, обвила руками его шею и посмотрела в глаза с той самой улыбкой, которую он ненавидел больше всего на свете.
— Ты волновался, - сказала она, утверждая.
— Я привел тебя, потому что в нетрезвом виде ты представляешь опасность для общества, - отрезал он, пытаясь отцепить её пальцы от своей шеи.
Но она не отпускала. Вместо этого она приблизилась так близко, что его ноздрей коснулся запах её духов, смешанный с вином.
— Аль-Хайтам, - прошептала она. — Просто признай это.
Он хотел сказать, что признавать нечего. Хотел привести сотню аргументов. Но в этот момент его пресловутая логика дала окончательный сбой. Он не знал, что именно стало причиной её близость, потерянные три дня или вызов в её глазах. Но он наклонился и поцеловал её.
Это был не нежный поцелуй. В нем было всё накопленное раздражение, вся злость на неё за то, что она заставила его желать, вся ярость от того, что он, Аль-Хайтам, оказался уязвим. Он вжал её в дверь, одной рукой зафиксировав её запястья над головой, другой сжимая её затылок так, словно боялся, что она исчезнет, как часто исчезала из его поля зрения.
Когда он отстранился, её дыхание сбилось, а на губах осталась ее помада. Он смотрел на неё сверху вниз, чувствуя, как внутри всё ещё бушует буря, которую он не мог контролировать.
— Ты нарушила мой покой, -сказал он хрипло. — Ты нарушила мой порядок. Ты...
Она притянула его обратно, не дав закончить.
Он ненавидел её за то, что она сделала его зависимым от хаоса. Но именно эта ненависть и была для него единственным приемлемым названием того, что он чувствовал.

Сайно
Сайно ненавидел Т/И потому что она была живым противоречием его кодексу.
Будучи Генералом Махаматрой, он жил по принципу "вина — наказание — справедливость". Девушка же была непредсказуемой и постоянно балансировала на грани закона, даже не осознавая этого. Она не была преступницей, но она обладала опасной привычкой вмешиваться в дела Академии, руководствуясь эмоциями, а не уставами.
Он ненавидел, что, когда он приходил её допрашивать, по делу очередного её «героического» проступка, она не боялась его. Все боялись Сайно. Даже невиновные начинали заикаться при виде его копья и тяжелого взгляда. Т/И же смотрела на него с усталой нежностью, словно он был нашкодившим, но любимым котом.
— Ты же знаешь, что ты нарушила три пункта кодекса о несанкционированном проникновении? - рычал он, сжимая пальцы.
— Знаю, - спокойно кивала она. — Но если бы я не нарушила, тот студент сейчас был бы мертв. Твоя справедливость не воскрешает людей, Сайно.
Эти слова резали его острее любого клинка. Он ненавидел, что она указывала ему на границы закона. Всякий раз, глядя на неё, он чувствовал, как внутри просыпается не справедливый каратель, а обычный человек, который хочет убрать её с линии огня, запереть дома, лишь бы она больше не рисковала.
Однажды, когда она чуть не погибла из-за своей глупой храбрости, Сайно вытащил её из руин. Он был в ярости. Его глаза горели алым, в голосе сквозила злость.
— Если ты еще раз так поступишь, я лично заключу тебя под стражу на пожизненный срок, - прошипел он, сжимая её плечи так сильно, что она поморщилась.
Т/И посмотрела в его бешеные глаза и вдруг улыбнулась, коснувшись его лица холодными пальцами.
— Ты не сделаешь этого, - прошептала она. — Потому что тогда тебе придется охранять меня самому, чтобы я не сбежала. А ты не сможешь находиться рядом со мной круглые сутки, это разрушит твою репутацию.
Она снова была права. И это сломало в нём что-то. Сайно не помнил, как это произошло. Одна секунда он сжимал её плечи, готовый кричать, что она не понимает, как был близка к смерти. А в следующую он уже вжимал её в колонну, целуя с той же жестокостью, с какой обычно вершил суд.
Это было наказание. Самое несправедливое наказание в его жизни. Он впивался в её губы так, словно хотел выдрать из неё эту дурацкую храбрость, это равнодушие к собственной безопасности, эту способность быть правой всегда и везде. Его пальцы запутались в её волосах, потянули, заставляя запрокинуть голову. Он чувствовал её удивленный выдох, а затем как её руки обвили его талию, притягивая ближе.
Когда он оторвался, оба тяжело дышали. Его глаза смотрели на неё в упор, не обещая пощады.
— Ты права, - сказал он голосом, не терпящим возражений. — Я не смогу охранять тебя круглые сутки. Но я генерал Махаматра и я найду способ. Даже если мне придется переписать для тебя каждый пункт кодекса.
Т/И коснулась своих припухших губ, глядя на него с новым выражением лица, в котором больше не было насмешки.
— Это угроза?
— Клятва, - поправил он, и его пальцы сжали её руку с той же силой, с какой он сжимал копье перед боем.
Сайно ненавидел её. Ненавидел так сильно, что был готов сам стать преступником, лишь бы она всегда была в безопасности.

Ризли
Мирапид его крепость, его холодное королевство, место, где всё подчинено распорядку и выживанию. Ризли выстроил себя как герцога жесткого, циничного, непроницаемого. Он привык контролировать всё от поставок воды до эмоций. Т/И же была аномалией. Она не была заключенной, она была внештатным поставщиком редких материалов, но почему-то вечно совала нос не в свои дела.
Он ненавидел, как она разговаривала с бывшими преступниками. Без той снисходительности, которую демонстрировали филантропы из столицы, но и без его жесткой требовательности. Она слушала их, приносила им чай, который заваривала сама, и смеялась над их глупыми шутками.
— Ты портишь дисциплину, - бросил он ей как-то, нависая над ней всем своим ростом, когда она угощала пирожными самого буйного сокамерника. — Здесь не курорт.
— А что мне сделать? Ударить его? - спокойно парировала девушка, даже не оборачиваясь. — Ты для этого есть. А я просто хочу, чтобы люди не забывали, что они люди. Даже здесь.
Ризли ненавидел эту фразу. Даже здесь. Словно его крепость была местом, где забывают о человечности. Он потратил жизнь, чтобы сделать это место безопасным, а она пришла и за один день сделала его домашним.
Больше всего он ненавидел то, как его люди на неё смотрели. С надеждой. Они шли к ней за советом, а не к нему. И это разъедало его изнутри не ревностью к власти, а страхом. Если она уйдет, они снова потеряют этот свет. И он потеряет его.
Однажды ночью в шахтах случился обвал. Ризли, рискуя всем, разгребал камни голыми руками, забыв про свою фирменную холодную усмешку. Когда он нашел её, живую и злую, он прижал её к себе так сильно, что затрещали кости.
— Если ты еще раз пойдешь туда без охраны, я прикую тебя наручниками к своему столу, - прорычал он в её волосы.
— Это предложение? - прохрипела она.
И тогда он сделал то, чего никогда не позволял себе в стенах крепости. Он потерял контроль.
Ризли схватил её за подбородок, заставляя посмотреть на него. Его руки дрожали, а в глазах было что-то первобытное, опасное, то, что он прятал под маской циничного аристократа.
— Ты хоть представляешь, - прошептал он, и его голос звучал как скрежет льда. — Что я чувствовал, когда понял, что ты там?
Он не дал ей ответить. Он впился в её губы грубо, жадно, почти болезненно. Это был поцелуй человека, который только что вырвал самое ценное из лап смерти. Он целовал её, прижимая к себе, не обращая внимания на холод и грязь вокруг. Его руки скользнули по её спине, притягивая так близко, словно он хотел вплавить её в себя.
Т/И ответила, сначала удивленно, а потом с той же яростью, обвивая его шею руками и притягивая ближе. В её ответе было всё и страх, который она не показывала, и облегчение, и то, что она тоже чувствовала, но не называла.
Когда они оторвались друг от друга, лбы все еще касались, а дыхание смешивалось в одном облачке пара на морозном воздухе.
— Если ты умрешь, -  сказал Ризли, и его голос был низким, хриплым, без тени привычной насмешки. — Я лично спущусь в ад и верну тебя. Потому что я не позволю тебе забрать с собой тот свет, который ты сюда принесла. Он мой. Ты моя. Поняла?
Девушка, все еще тяжело дыша, слабо усмехнулась, касаясь его щеки.
— Говоришь так, будто уже надел на меня наручники.
— Обязательно надену, - пообещал он, подхватывая её на руки, чтобы унести из разрушенной шахты. — Как только мы вернемся в кабинет.
Ризли ненавидел её за то, что она заставила его сердце, которое он считал куском льда, снова биться от страха. Но именно поэтому он больше никогда её не отпустит.

Кинич
Кинич носился по джунглям, выслеживая древних зверей и руины, как бог скорости и азарта. Он привык быть первым, лучшим, самым быстрым. Он привык к тому, что мир вокруг него это ресурс для его собственного величия. И тут появилась Т/И.
Он ненавидел её, потому что она не восхищалась им. Она могла спокойно пройти мимо, когда он демонстрировал потрясающий трюк, будучи погруженной в свои дурацкие записи о травах. Она смеялась, когда он пафосно представлялся, и называла его "пушистым хвастуном". Кинич, которого боготворили, чьё имя гремело на аренах, чувствовал, как его эго разъедает кислота её равнодушия.
— Ты вообще понимаешь, кто перед тобой? - возмущался он, преграждая ей путь в джунглях. — Я легенда!
— Ага, - кивала девушка, не останавливаясь. — Легенда, которая сейчас наступит на ядовитую змею у тебя под левой ногой.
Он ненавидел её за то, что она была права. Постоянно. Она видела то, что он пропускал в своей самоуверенной спешке. Она указывала на ловушки, которых не замечал он, и спасала его задницу так буднично, словно это было делом чести.
Его раздражал её спокойный ритм. Кинич привык жить на пределе, на адреналине. Т/И же двигалась неспешно, но при этом всегда оказывалась там, где нужно, раньше него. Она была статичным ураганом, который разрушал его картину мира.
Однажды во время погони за особо ценным артефактом Кинич сорвался и полетел в пропасть. Он ждал удара, но Т/И, эта медлительная, по его мнению, девчонка, каким-то чудом успела активировать древний механизм, создав энергетическую сеть, поймавшую его в паре метров от смерти.
Вися в этой ловушке, глядя на её испуганное, но сосредоточенное лицо, Кинич вдруг понял, что его ненависть была лишь маскировкой. Он не мог вынести мысли, что он для неё не легенда, а просто глупый мальчишка, который вечно лезет в неприятности.
Когда сеть опустила его на землю, он не стал отряхиваться и не стал отпускать язвительную шутку. Вместо этого он схватил ее за руку, притянул к себе и поцеловал.
Это было стремительно, как его лучшие забеги. Он действовал на чистом инстинкте, так же, как в бою. Одной рукой он обхватил её талию, второй запустил пальцы в её волосы, прижимая к себе. В поцелуе не было нежности. В нем была ярость от унижения, того унизительного факта, что она спасла его, что она видит его насквозь, что она не ведется на его браваду.
Т/И сначала отшатнулась, ударив его кулаком в грудь, но он не отпустил. Он только сильнее прижал её к себе, заставляя чувствовать, как колотится его сердце.
— Ты..., - выдохнула она в его губы, когда он на секунду отстранился, чтобы перевести дыхание. — Ты с ума сошел?!
— Да, - согласился Кинич, и в его глазах, обычно полных самодовольства, сейчас горел совершенно дикий огонь. — Я сошел с ума. С того самого дня, как ты назвала меня пушистым хвастуном. Никто не смеет так со мной разговаривать. Никто не смеет меня спасать. Никто не смеет смотреть на меня так, будто я обычный.
— Ты и есть обычный, - выпалила она, пытаясь оттолкнуть его, но её щеки горели, а голос дрожал. — Просто быстрый.
— Тогда почему ты дрожишь? - усмехнулся он, приближаясь снова. — Если я такой обычный?
Он поцеловал её снова, на этот раз медленнее, но с той же хищной грацией, с какой охотился на древних зверей. Он чувствовал, как её сопротивление тает, как её пальцы, только что пытавшиеся его оттолкнуть, вцепляются в его одежду, притягивая обратно.
Когда они оторвались друг от друга, в джунглях стояла тишина. Кинич, всё ещё держа её в кольце рук, улыбнулся той самой своей самоуверенной улыбкой.
— С этого момента, - сказал он, убирая прядь волос с её лица. — Ты будешь смотреть на меня. Всегда. Потому что, Т/И, ты только что завела себе легенду. И легенда не терпит, чтобы её игнорировали.
Он ненавидел не её голос. Он ненавидел то, что теперь, мчась на своей максимальной скорости, он всегда оглядывался рядом ли она.