Реакция персонажей Геншина на Т/И

[Заказ]
Всех с 8 марта, оставайтесь такими же сильными, смелыми и реализованными, и не слушайте никого, кто пытается указать вам ваше место в жизни.

Пс. ПРИЕМ ИДЕЙ ЗАКРЫТ. КОГДА ОТКРОЮ СТОЛ, Я СООБЩУ


Арлекино
В детстве она не плакала. Даже в тот день, когда все случилось. Когда мир, который она только начала считать своим, рассыпался в прах, внутри неё словно что-то пересохло навсегда. Слез не было. Была только сухая, выжигающая всё внутри пустота, которая со временем затвердела в броню.
Сейчас Арлекино стояла в тихой комнате Дома Очага. Её сердце, обычно отбивающее ровный, как метроном, ритм, сбилось, пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, мешая дышать. Она смотрела на девочку, что медленно открывала глаза. Тонкие пальцы, сжимающие подлокотники кресла, побелели от напряжения.
— Ты опять смотришь так, Арлекино? - прошептала девочка, её голос был хриплым после долгого сна, но таким родным. Она потерла кулачками глаза, и этот жест, такой знакомый, прострелил Арлекино насквозь. — Будто снова хочешь с кем-то подраться.
Арлекино не ответила. Она не могла. Её лицо оставалось безупречной маской, но в углах глаз предательски защипало. Она моргнула, прогоняя наваждение. Этого не может быть.
Т/И стояла у стены, наблюдая за этой сценой с тихой грустью.
— Я вернула её, - произнесла Т/И, и её голос эхом разнёсся по комнате.
Арлекино медленно повернула голову. В её взгляде не было благодарности только бездна, в которой смешались надежда и ужас.
— Я знаю цену смерти, - её голос сел, сорвался на хрип. Пришлось откашляться и начать заново. — Я платила её сполна. Каждый день. Но цену возвращения, я ещё не знаю. Что, если это сон?
Девочка на кровати вдруг улыбнулась той самой открытой, светлой улыбкой, которую Арлекино носила в самой глубокой тайне своего сердца все эти годы.
— Ты выросла, - просто сказала девочка. — Но смотришь на мир все также.
И только тогда броня дала трещину. Арлекино на мгновение закрыла глаза, и одна-единственная, обжигающе-горячая слеза, которую она не смогла удержать, скатилась по щеке, исчезая в воротнике одежды.
— Да, - выдохнула она, и в этом слове было всё, боль утраты, сладость встречи и страх снова открыть глаза и увидеть пустоту.

Райден
Вечерний воздух Инадзумы был напоен запахом сакуры, но Эи, стоявшая на ступенях дворца, чувствовала только горечь в горле. Она вышла подышать, чтобы хоть на миг заглушить бесконечную симфонию одиночества в своей душе. Вечность, которую она так жаждала, оказалась клеткой.
Перед ней стояла девушка. Эи замерла, её дыхание остановилось. Сердце, которое, казалось, билось лишь по инерции, пропустило удар, а затем забилось в бешеном ритме, грозясь разорвать грудь. Фигура, черты лица, мягкая улыбка, всё это было выжжено в её памяти навечно.
Сёгун смотрела не двигаясь, боясь спугнуть мираж. Тишину разорвал тихий, нежный голос, от которого мир вокруг покачнулся:
— Эи.
Макото улыбнулась так мягко, как только она умела.
— Ты всё ещё хмуришься, Эи.
Впервые за пятьсот лет Райден Эи не нашла слов. Её губы дрогнули, но ни звука не вырвалось наружу. Только беззвучное, перекошенное от боли движение.
— Это невозможно, - наконец выдавила она, и это был не голос всемогущего сёгуна, а голос маленькой девочки, потерявшей сестру. — Я сама видела твое тело. Я оплакивала тебя.
Т/И, стоявшая чуть поодаль, тихо произнесла:
— Возможно. Для тех, кто любит это не конец.
Макото сделала шаг ближе. Она протянула руку и коснулась щеки сестры. Её пальцы были тёплыми, живыми.
— Ты пыталась остановить время, сестра. Запереть себя в вечности, чтобы не чувствовать боли.
Эи вздрогнула от этого прикосновения, как от удара молнии. Глаза наполнились слезами, которые она сдерживала столетиями. Ком в горле стал невыносимым.
— Но ты ведь знаешь, - продолжала Макото, гладя большим пальцем мокрую дорожку на щеке Эи. — Иногда прошлое просто возвращается. Не для того, чтобы мучить, а для того, чтобы исцелить.
Эи всхлипнула. Один единственный, сдавленный, жалкий звук вырвался из её груди. А затем, забыв о своём статусе, о вечности, о молниях, она рухнула на колени, обхватив ноги сестры. Её плечи затряслись в беззвучных рыданиях. И в этот момент священная буря в стране стихла впервые за пятьсот лет, уступая место теплому, живому дождю.

Венти
Ветер, который никогда не стихал в Мондштадте, вдруг прекратил задувать. Листья на деревьях замерли, флюгеры перестали скрипеть. Тишина, звенящая и неестественная, повисла над городом свободы.
Венти, стоявший у фонтана, выронил лиру. Деревянный корпус глухо стукнул о камень, но Венти этого не заметил. Напротив него стоял он сам. Тот, чей силуэт он видел лишь в самых горьких и сладких снах. Мальчик в простой одежде, с глазами, полными той самой мятежной искры, за которую Венти отдал всё.
— Ты, - голос Венти сорвался. Он попытался рассмеяться, но смех вышел сиплым и надтреснутым, больше похожим на всхлип. — Это какая-то очень жестокая шутка ветра? Решил надо мной поиздеваться?
Мальчик наклонил голову, глядя на него с нежным недоумением.
— Барбатос?
Венти замер. Это имя, произнесённое этим голосом, пронзило его насквозь. Он покачнулся, опираясь рукой о край фонтана.
— Я же просил тебя не называть меня так, - прошептал он, и в его глазах, вечно смеющихся глазах анемо Архонта, блеснула непрошеная влага. — Тогда ты называл меня просто другом.
Девушка, стоявшая чуть в стороне, опустила голову.
— Я вернула его душу, Венти. Она всегда была рядом, в шелесте травы, в дуновении ветра. Я просто помогла ей обрести форму.
Мальчик оглянулся вокруг, на незнакомые улицы, на шпиль собора.
— Мы победили? - спросил он с надеждой в голосе. — В той битве? Я не помню, помню только, что было больно, а потом ощущение ветера.
Венти молчал. Он смотрел на него и не мог насмотреться. Комок сдавил горло так сильно, что стало трудно дышать. Он сглотнул, снова сглотнул, но слёзы уже текли по его щекам, капая на камни площади. Бард, не знавший слёз, плакал навзрыд, размазывая солёную влагу по лицу.
— Да, - наконец выдохнул он, и голос его, чистый и высокий, дрожал, как натянутая струна. — Мы победили.
Он сделал шаг вперёд, протянув дрожащую руку.
— И ты вернулся домой, - его губы искривились в попытке улыбнуться сквозь слёзы. — Прости меня. Прости, что не уберёг.
Мальчик шагнул к нему и взял за руку. И ветер, тот самый вольный ветер Мондштадта, снова запел, закружив вокруг них лепестки одуванчиков, вторя безмолвной радости своего бога.

Чжун Ли
Горы Ли Юэ хранили молчание. Оно было тягучим, как медленная память веков. Чжун Ли стоял на каменном уступе, вглядываясь в долину, где бок о бок с ним сражались те, кого теперь называли лишь легендами. Он давно научился не чувствовать. Но сегодня равновесие его души было нарушено.
В воздухе вспыхнуло знакомое сияние адептов, мягкое, перламутровое, не похожее ни на что другое. Из света выступила фигура. Белые, как иней, волосы и одеяние, которое он помнил до мельчайшей нити.
Белая лошадь адепт Цзы Бай, его верный друг и соратник опустила голову в глубоком, уважительном поклоне.
— Владыка Камня, - её голос был тихим звоном хрусталя.
Чжун Ли смотрел на неё. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине золочёных глаз дрогнуло что-то древнее, давно похороненное под слоем эпох.
— Цзы Бай, - произнёс он, и в этом спокойном тоне вдруг послышалась едва уловимая хрипотца. — Твоя душа покинула этот мир столетия назад. Контракт был исполнен. Ты ушла достойно.
Т/И подошла ближе, чувствуя, как каменное спокойствие Архонта даёт трещину.
— Я вернула её. Не нарушая контракта, Владыка. Просто напомнив миру, что она была. Ты этого и хотел, Чжун Ли.
Цзы Бай подняла голову, и в её глазах стояли слёзы.
— Я слышала зов много раз, Владыка. Но сегодня он был невыносимо громким. Я поняла, что вы всё ещё скорбите.
Чжун Ли медленно сложил руки за спиной, сцепив их так, что костяшки пальцев побелели. Его челюсть сжалась.
— Контракт между жизнью и смертью был нарушен, - глухо произнёс он. Голос его дрогнул. — Это ставит под сомнение основы мироздания...
Он замолчал, не в силах продолжать. Его глаза, обычно сухие и ясные, заволокло влагой. Великий Владыка Камня, свидетель рождения и гибели миллионов, стоял, сражаясь с подступающими к горлу рыданиями.
— Однако, - он сглотнул, и на гладкой, как мрамор, щеке блеснула одинокая слеза. — Однако я благодарен. Более, чем когда-либо был благодарен за что-то. Добро пожаловать домой, старый друг.
Цзы Бай шагнула к нему, и Чжун Ли, наконец, позволил себе закрыть глаза, чувствуя тепло её присутствия.

Синьора
Холод Снежной, пронизывающий и вездесущий, сегодня не чувствовался. В комнате, где даже воздух должен был бы замерзать от одного присутствия Синьоры, стояла невыносимая, обжигающая теплота. Потому что перед ней стоял ОН.
Синьора медленно, словно во сне, сделала шаг ближе. Её сердце, которое она считала ледышкой, забилось где-то в горле, мешая дышать.
— Нет, - выдохнула она. Это был не голос грозной Предвестницы Фатуи, а жалкий, сорванный шёпот. — Это невозможно. Это какая-то иллюзия. Очередная пытка памяти.
Мужчина повернулся. Его лицо. Она помнила каждую чёрточку. Она носила этот образ в себе сквозь пламя и лёд.
— Розалина? - произнёс он, и это имя, её настоящее имя, которое никто не осмеливался произносить, прозвучало для неё самой сладкой музыкой.
Она резко остановилась, будто наткнулась на стену. Воздух со свистом вырвался из лёгких. Т/И, стоявшая в тени, тихо сказала:
— Он вернулся. Я смогла найти его душу.
Синьора не слышала её. Она смотрела на мужчину так, будто он был миражом в пустыне, который вот-вот исчезнет. Её губы дрожали.
— Ты погиб, - повторила она, и в её голосе звучала агония. — Я чувствовала, как твоё сердце останавливается.
— Я знаю, - его голос был тихим, полным боли за неё. — Я видел, как ты кричала. Я пытался остаться, но не смог.
Он сделал шаг ближе. Один шаг, который разрушил все барьеры.
— Но ты всё ещё здесь. Ты всё ещё ждёшь.
И впервые за многие годы ледяная ведьма не смогла скрыть дрожь. Она не просто дрожала, её трясло. Пламя, которое она так старательно замораживала, вырвалось наружу, растопив лёд в глазах. Слёзы хлынули потоком, обжигая ледяную кожу.
— Почему? - закричала она, и это был крик души, истерзанной веками одиночества. — Почему ты вернулся именно сейчас? Я стала монстром! Я сожгла саму себя, чтобы заглушить боль! Я...
Она не договорила, потому что он шагнул к ней и обнял. Крепко, как тогда. И Синьора, великая и ужасная Розалина, разрыдалась у него на груди, как та девушка, которой была когда-то, впиваясь пальцами в его одежду, боясь отпустить хоть на миг.
Т/И, наблюдая за этой сценой, тихо произнесла, вытирая собственные слёзы:
— Потому что даже истории, закончившиеся трагедией, заслуживают второй главы. Особенно если они были написаны с такой любовью.