Нет пути назад
— Вы полностью потушили его? — спросил полицейский в синей помятой форме у начальника пожарной бригады
Они оба стояли в десяти метрах от сгоревшего дотла кирпичного дома.
— Да, пару минут назад! — ответил тот охрипшим голосом.
От дома осталось само основание, словно кости от человека, побывавшего в печке. А внутренности — шкафы, столы, гардины, обои, домашняя техника, окна и прочее — всё это превратилось в пепел.
Обуглившиеся тёмно-красные стены по-прежнему отдавали жаром, словно в котельной, а через квадратные дыры, которые раньше были окнами (стекло потрескалось, рамы расплавились вместе с краской и утонули в пепле), можно было увидеть застывшую холодную пену, что, словно слизняк, медленно сползала по всем поверхностям.
Воздух казался душным, в нём отчетливо чувствовался запах гари.
Полицейский откашлялся, ещё раз огляделся, ощущая, как горячо ему стоять на земле в своих новых туфлях с толстой подошвой даже на таком приличном расстоянии от дома.
— Газ, да? — спросил он у начальника.
Тот, раздавая приказы своей команде собираться и складывать снаряжение в машину, оборвал свою речь на полуслове и недовольно обернулся:
— Именно так. Дом сгорел, как спичечный замок. Взорвался газ — бах! Через секунду огонь был в каждом уголке, горело всё и вся. И это подтверждают слова свидетелей.
Несколько минут они стояли молча, слушая звуки разговоров пожарных, завывание ветра и перешёптывания соседей, которые смотрели на всё происходящее с неподдельным интересом, выглядывая из-за старых дощатых заборов.
Полицейский на секунду подумал, что в таком же пожаре могли погибнуть люди. Любые люди, и даже... его семья. Эта мысль больно уколола его в самое сердце. Но за долгое время работы в отделе криминалистики мужчина хорошо усвоил одно правило — от смерти не застрахован никто. От этой мысли ему стало не по себе, холодок прошёл по его внутренностям, рука механически потянулась к сотовому телефону, но он вовремя остановился. Таким звонком посреди ночи он сделает только хуже.
Робота не должна переступать порог дома. Никогда.
Человек в форме вновь открыл рот, желая поскорее разделаться со всеми вопросами и начать наконец заполнять протокол, но из-за обожжённой стены вылез пожарный в костюме, держа в руках какую-то обгорелую вещь.
Когда пожарный, поравнявшись с двумя мужчинами, снял защитный противогаз, то те увидели его уставшее, залитое потом лицо. Губы его дрожали, желая все же с очередным потоком воздуха выпустить слова, которые молодой человек держал в себе.
Полицейский с нехорошим предчувствием сложил одну руку в другую, как телохранитель.
— В чём дело, Миша? — спросил начальник пожарной бригады.
— Мы нашли их!
— Их? — переспросил он, бросив быстрый взгляд на то, что когда-то было домом, выругался и отвернулся.
— О чём вы говорите? — полицейский обвёл их недоумевающим взглядом.
Меньше всего ему хотелось быть в неведении на своём же месте преступления.
— Тела, — коротко сказал пожарный, кивая головой вниз, на обуглившуюся...
— Кость! — промычал в отвращении блюститель порядка, отступая назад.
Где-то вдалеке завыла ещё одна сирена, предвещая, что ночь будет долгой и неприятной.
*************************
Алексей Ковальов завёл машину, достал из правого кармана своей белой рубашки пачку «Camel» и, вынимая одной рукой сигарету, нажал на педаль газа.
«Тойота» с рёвом подалась вперед, позволяя противным жужжащим звуком заглушить всякие мысли.
Ковальов не посмотрел в зеркало заднего вида, как делал это раньше.
Мужчина слушал звук мотора, словно песню любимой группы. Он готов был слушать что угодно, даже тишину ночного леса, лишь бы только среди прочих звуков не было голоса его жены.
Алексей на мгновение закрыл глаза.
— Всю жизнь тут и просидишь! — говорила Инна Ковальова с недовольным, возбуждённым видом.
Волосы её всегда беспорядочно падали на лицо, словно у нее в доме совсем не было расчёски, и она их стряхивала назад с ещё большим раздражением.
— Мне кажется, мы с тобой обсуждали, что я...
— Что ты? Ты только сидишь и смотришь на свои фигурки. Как маленький ребёнок, играешься в игрушки. Тебе соску не дать?!
Её муж с детства увлекался моделированием самолётов. С десяти лет полки его детской, а затем и спальни в собственной квартире были заставлены моделями реальных военных аппаратов в миниатюре. Крылья, хвост, шасси, зеркала, по своим размерам больше похожие на искусственные ногти, — всё это он сам склеивал вечерами, когда бывало время. Он любил это дело, отводил за ним душу.
— Я доделал всё, что нужно для проекта, — спокойно ответил Ковальов, сидя за столом перед небольшой книжечкой, похожей на детский журнал, где была поэтапно описана техника сбора нового самолёта.
Супруги работали вместе в конструкторском бюро, только Инна была заместителем директора, его доверенным лицом, а Лёша — лишь штатным сотрудником среднего звена с зарплатой на порядок ниже, чем у неё.
— Доделал? — женщина злорадно улыбнулась, сложив руки на груди. — Как в прошлый раз? Я не хочу опять краснеть перед Александром Викторовичем.
— Послушай, не могла бы ты не кричать! — Ковальов старался сохранить спокойствие, но больше всего ему не хотелось в порыве злости случайно разломать какую-нибудь крошечную деталь. — На этот раз всё будет нормально!
— Сколько раз ты мне уже так говорил, а, Лёша? Десять? Двадцать?
— Я лишь...
— Не перебивай меня! — Инна стукнула кулаком по столу, как пьяница в разгар застолья. — Тебе стоит меня слушать. Если ты помнишь, именно я устроила тебя на эту работу!
«Конечно, помню! — подумал мужчина, ощущая жгучий комок под грудью. — Помню, потому что ты повторяешь эту фразу каждый грёбаный раз, как тебе хочется меня в чём-то упрекнуть! Каждый раз!»
— И я по-прежнему благодарен тебе!
— Тогда, будь добр, докажи это на деле!
По грубому, но в тоже время по-матерински уверенному тону Алексей понял, что разговор окончен. «Она захлопнула эту дверь. Как всегда!» — пронеслось у него в голове.
Открыв глаза, водитель «тойоты» немного сбавил скорость и повернул направо, на улицу Карла Маркса, пропустив перед этим двух мальчиков лет десяти, у которых виднелись синие рюкзаки с застёжкой на груди.
«Такой же рюкзак был у Серёжи!» — подумал Алексей, вклинивая свою машину в одну колонну рядом с белым джипом.
Машины стояли неподвижно, словно люди в очереди, иногда нарушая жаркую увесистую тишину сигналами. Впереди молодой человек заметил жёлтый грузовик с дымовой трубой наверху. На таких обычно ездят рабочие бригады, которые ремонтируют асфальтное покрытие, меняют трубы в домах или роют канавы.
— Вот ублюдки! — сказал водитель соседнего джипа, ударяя ладонью по круглому кожаному рулю.
Раздался новый сигнал, словно отправлялся речной паром.
Но Ковальову было всё равно.
«Лишь бы только они все не кричали...»
Дверь стукнула вновь, и Алексей, который под линейку рисовал очередной макет, от неожиданности вздрогнул, а грифель карандаша хрустнул.
— Инна, я же тебя просил...
Но перед ним стояла не жена, а мальчик восьми лет в белой майке и синих шортах, из-под которых виднелся синяк — результат неудачного падения с дерева. Сам он выглядел счастливым, и даже возбуждённым, о чём говорили его глаза, горящие идеей и желанием действовать. В руках парнишка держал зелёный мяч, купленный ему пару дней назад.
— Пап, ты обещал поиграть со мной! — заявил ребёнок, ударив мячом два раза о пол.
Ковальов подумал, что сын говорит почти тем же тоном, что и жена.
— Серёжа, мне сейчас некогда, — Алексей сказал это мягко, даже слишком.
Мальчуган, ударив мячом в третий раз, словил его и притянул к груди, как любимую кошку и, будто не поверив услышанному, повторил:
— Ты обещал, что мы с тобой поиграем в футбол! Ты говорил это, когда покупал мне мяч!
— Я не утверждал, что мы будем играть именно в этот день и именно в это время, — отвечал ему отец, а про себя думал, что очередная мысль по поводу чертежа, который он рисовал, улетучивается из головы, словно дым изо рта курящего.
«И нужно было ему зайти именно в этот момент!»
— Не мешай мне! Пойди поиграй сам!
Ковальов повернулся к столу, подставил лампу ближе к бумагам и, крепко приложив линейку, стал чертить уже другим карандашом.
Сережа тем временем набивал мяч снова и снова, как на тренировке, и каждый удар был сильнее и громче прежнего, от чего казалось, что в доме землетрясение.
— Мама обещала, что ты... — говорил ребёнок, ближе подходя к отцу и набивая мяч.
Когда в очередной раз тот отскочил от пола, но уже не под прямым углом, а немного вбок, то коснулся стола, от чего Лёшина рука дёрнулась, словно от испуга, и небольшая, но плотная карандашная линия ушла вбок, испортив чертёж, как лишний мазок на холсте портит всю картину.
Мужчина на секунду замер, ощущая, как горящий шар, крутящийся под желудком, увеличился как минимум в два раза и теперь жёг внутренности ещё сильнее.
— Я же тебе сказал! — прогремел отец, отбрасывая карандаш и линейку в сторону. — Уходи вон со своим мячом!
Его глаза, выпученные от гнева, встретились с глазами сына — спокойными, и даже светящимися от какой-то внутренней радости, словно он что-то задумал, и это получилось.
— Мама сказала, что ты должен со мной поиграть! — сказал мальчишка, приложив мячик одной рукой к бедру.
«Он совсем меня не боится», –подумал вдруг Алексей, глядя на ухмылку своего отпрыска. В тот момент ему вспомнилось событие недельной давности. Сережа случайно опрокинул тарелку с манной кашей, и та со звоном разбилась о пол. Это случилось за минуту до того, как Лёша вернулся с работы, и первое, что он увидел, — это испуганного, прижавшегося к двери мальчика, который взглядом ищет маму. Не потому, что она должна его уберечь от чего-то, как это обычно бывает у детей такого возраста, а потому, что она сама была этим «чем-то».
Он уважал и боялся матери. Но в то же время она была и главной защитой от отца.
— Так ты идешь? А не то я скажу маме, что ты опять ничего не делаешь!
Ковальов знал, что продолжить чертить он всё равно не сможет — нервы его были натянуты, как гитарные струны, и всякий раз могли заиграть гневную тираду, громкую и сперва устрашающую, но потом бутафорскую и очень неумелую.
«Когда такие люди злятся, не хочется бояться. Не хочется бояться, а хочется смеяться!» — вспомнил мужчина слова своего покойного отца, которые тот всегда проговаривал с выражением и нараспев, словно стихотворение.
Вздохнув (за годы супружеской жизни он научился делать это тише, чем другие люди), Алексей захлопнул папку и швырнул её вбок, где хаотично лежали ещё четыре таких же — первые макеты этого проекта, и пошёл играть с сыном. Может быть, потому что в душе понимал — всякому мальчику необходимо внимание отца, его кампания в игре или просто при просмотре телепередачи, а может быть, потому что он просто не умел злиться на людей. Когда он это делал, никто не испытывал страх, а гнев в душе молодого человека сменялся унижением.
Выбежав во двор, мальчик резво указал папе на пространство между двумя соснами, которые росли у них в саду, и сказал, что этот будут ворота.
Ковальов подошёл туда, с наслаждением вдыхая прохладный вечерний воздух. Он любил природу и очень хотел куда-нибудь съездить. Туда, где не будет машин, мечущихся по улицам, как муравьи, работы, которая откровенно достала его по самую душу, и всех этих людей, вечно чем-то недовольных. К ним относилась и его семья.
Лёша стал между соснами, немного нагнулся, выставил вперед расставленные ладони, изображая голкипера, и принялся ловить мячи.
Серёжа, который пинал мяч не слишком точно, но весьма резво, наверняка представлял себе некую игру двух футбольных команд с мировой репутацией и недельным гонораром, превышающим тысячи долларов. Да, мальчики, в отличие от девочек, в таком возрасте чуточку яснее представляли деньги. Но не как вещь, на которую можно купить любой товар, а как отражение силы и могущества, недюжинного таланта и авторитета.
Ковальов метнулся вбок, желая поймать мяч, но тот проскользнул у него прямо в руках и полетел дальше, прямо к забору, где глухо и со звуком, похожим на треск печенья между зубами, упал на куст шиповника, а сам голкипер к тому времени тоже валялся на земле.
Ветки кустарника могли проткнуть кожаное покрытие мяча, но мальчишку, который наблюдал ту картину, это не волновало. Он смотрел на отца, смотрел на то, как взрослый мужчина тридцати двух лет больно упал на плечо и теперь, словно маленькая девочка, стирает с расчёсанной до крови руки землю.
Такое зрелище почему-то вызвало у ребёнка улыбку. Ни сострадание, ни даже возмущение, а просто улыбку. Серёжа улыбался от души, и всем своим детским видом излучал удовольствие, будто смотрел занимательный фильм в кинотеатре.
Алексей заметил это, когда встал. Рука его болела, и он в который раз успел проклясть идею поиграть с сыном в мяч. Разумеется, он не был немощным или больным, но сидячая работа, что домашняя, что офисная, и отсутствие друзей при наличии только приятелей, которые, в отличие от первых, никогда не позовут его на выходных на игру, сделали из мужчины некое хрупкое подобие человека.
Глядя на сына, он уже не впервые в жизни подумал, что в один прекрасный момент это закончится. И жена, и сын, и работа, и этот дом — всё пойдёт к дьяволу в самый ад!
Когда Лёша возвращался к себе в спальню, то заметил, как на диване обнявшись сидят и смеются мать и сын, держа в руках тарелку с хрустящим горячим попкорном, только что пожаренным в микроволновой печи. Они обернулись в его сторону, и смех исчез. Их любимое шоу по-прежнему шло — ведущий подходил то к одному участнику, то к другому, весёлым голосом выкрикивая что-то в микрофон, а попкорн лежал у них на коленях. Всё было так же, только... Только зашёл отец.
Глава семьи простоял так ещё несколько секунд, слушая звуки телешоу. В один момент они показались ему настолько противными, словно речь спившегося алкоголика, что он быстрым шагом прошёл коридор и оказался в спальне.
Прежде чем захлопнуть дверь, он вновь услышал знакомый смех. И почему то у него было ощущение, что смеялись вовсе не над ведущим.
Громко раздался протяжный автомобильный сигнал, будто у мужчины над ухом кто-то дунул в трубу, из-за чего он испуганно дёрнулся.
Водитель не сразу заметил, что пробка начала потихоньку рассасываться, а машины поползли по дороге всё быстрее и быстрее. Ближайшее авто отъехало уже метров на пять.
Алексей продвинул свой автомобиль вперед, и за те десять минут, пока он выезжал из пробки, старался ни о чём не думать.
Куда же он ехал? Ковальов знал, куда. Или думал, что знал.
Когда он выехал из города и завернул на шумную автостраду, то на обочине порой мог видеть самых разнообразных людей — от продавцов, предлагающих «подлинные швейцарские» часы и фотоаппараты, до проституток, вяло расхаживающих вдоль дороги, вертя задницами, запихнутыми в тонкие кожаные юбки.
Они вызывали у водителя «тойоты» отвращение.
Трасса проходила сквозь сплошной сосновый лес, стоящий по бокам одним большим забором из веток и листьев, а впереди виднелось солнце, уходящее за горизонт, и, словно не желая этого делать, оставляло яркие, приятные взгляду оранжевые, как огонь, лучи на тёмном небе.
Впереди показался мост — невысокое бетонное строение через речку Лопань, петляющую меж лесами, как змея. По обе стороны за обочиной через невысокий бордюр проходили две маленькие асфальтированные дорожки для пешеходов, огражденные по краям моста железными перилами с гладкими подставками.
Речка была мелководной, её дно, словно капкан, было усеяно острыми камнями и вязким мулом, так что, если...
«...если на полной скорости смять перила и отбросить их вперед, будто деревянный забор, и со всего маху свалится в быструю, как автострада, воду, то наверняка можно...» — Ковальов не закончил предложение.
Он ярко представлял себе треск разбивающегося бампера, звон ломающихся перил, полых внутри, и гулкий всплеск, когда машина нырнёт под воду.
А там что? Что дальше?
Смерть? Наверняка.
Дорога выровнялась. Если где и нужно было набирать скорость, то именно здесь. Машин впереди как раз не было, последняя заехала на мост пару секунд назад, и ничто не могло ему помешать.
Кроме, разумеется, собственного желания.
Но мужчина ничего не сделал. Его авто медленно миновало старое асфальтированное покрытие, обшарпанное и неровное, словно кожа старика, и дальше он поехал по автостраде.
Ковальов смотрел в глаза своему шефу. Низкий полноватый человек с седеющими волосами, зачёсанными на бок. Одетый в приличный костюм и гладко выбритый, он производил впечатление человека несколько смешного, и только глаза, широко отрытые, с прямым, как свет фар, взглядом, выдавали в нём строгого и властного индивида, который не позволит смеяться над собой ни прохожему, ни собственной матери.
— Значит, это твой чертёж, Алексей? — спросил руководитель.
Ковальов посмотрел на жёлтую папку, увидел очертания своих инициалов и удовлетворительно кивнул.
Он доделал работу за вечер, поспел к сроку и на следующий день отдал начальнику на рассмотрение. При этом он отметил довольный, но несколько удивлённый взгляд Инны, словно сбылась её давняя, но как будто нереальная мечта.
— Твоя жена сказала, что можно ничего не смотреть! Что она лично проверила этот проект! Это так?
Подчинённый почему-то заметил приятное щекотливое ощущение под грудью. Словно шар, который вечно жёг его, стал вдруг пушистым маленьким котёнком, и его шерсть приятно извивалась. Лёша подумал, что шеф спрашивает у него сам, в обход жены, спрашивает именно его, и то, что он сейчас ответит, будет касаться только их двоих. Поэтому он сказал правду:
— Нет! Она его не проверяла.
Начальник усмехнулся, но не успел он что-то сказать, как открылась дверь, и за ней появилась грозная фигура Инны Ковальовой. Волосы её немного растрепались, щёки были красные, почти пунцовые, грудь, закрытая плотной белой блузкой, вздымалась высоко вверх, а костяшки рук побледнели и стали теперь пепельного цвета.
Молодой человек бросил на жену недоумевающий взгляд, она же, в ответ, ненавистно посмотрела на него и, сделав два шага в сторону босса, сказала:
— Вы ведь это видели? Да? Плевать на него! — Инна кивнула в сторону мужа. — Но вы ведь! Вы ведь знали!
— Знал!
Шеф, сделав недовольную гримасу, взял в руки папку и потряс ею перед женщиной.
— Так почему?..
— Да потому, что вы... — словно пистолетом, он указал пальцем на Ковальова и на его жену. — Оба держите меня за дурака.
— А я вас ни за кого...
Посреди всего этого сумбурного разговора Лёша продолжал сидеть с глупой улыбкой, растянувшей его губы, от чего они стали словно нарисованные. Он ничего не понимал, и даже не хотел понимать.
— Нет, ты мне сказала, что всё проверила! Если бы ты это видела до того, как представить нашим партнёрам, ты никогда не допустила бы эту... вещь на пресс-конференцию.
Инна хотела что-то сказать, но осеклась.
Она доверяла своему мужу, а он вот так...
— Бездарь ты! Дурное животное!
— Успокойся! — эти ругательства привели Ковальова в себя, словно его окатили ведром с холодной водой. — Что не так с этим проектом?
Он взял папку, раскрыл её и... обомлел.
Вместо законченного десятистраничного плана подводки электрических кабелей к гипермаркету, там был его первый эскиз, вдвое меньший, исписанный по бокам пометками и небольшими рисунками.
И тогда он понял. Понял, почему на пресс-конференции оказалась именно эта папка. Он их перепутал. Кинул в груду таких же по виду папок, а вечером, уставший и злой, просто перепутал их при тусклом свете лампы. Таким образом, выкинув почти законченный проект, мужчина наскоро набросал на чистом листе уже другой папки остаток чертежа, не особо всматриваясь, что было на остальных его страницах, а затем с чистой совестью пошёл спать.
— Я просто взял другой...
— Хватит! — процедил руководитель, ударив ладонью по столу, словно хотел размять тесто. — Ты ведёшь себя, как пятиклассник, который не сделал домашнее задание.
— Я лишь...
— Вы уволены. Вы оба уволены. У меня и так с вами было достаточно проблем. Это была последняя капля в бочке моего терпения, теперь пора обливать вас самих тем дерьмом, которое я столь терпеливо копил. Выметайтесь вон!
Алексей подъехал к придорожной гостинице. Это было двухэтажное кирпичное здание за вывеской «Hotel», где последние две буквы противно мерцали, так и намереваясь разбиться градом искр и упасть какому-нибудь дальнобойщику на голову. Слева располагалось небольшое кафе и три красных столика со стульями, где уже сидели несколько человек, попивая холодное отечественное пиво и заедая его остывшим шашлыком.
Ковальов почувствовал себя принцессой, которая впервые вышла из замка и оказалась на убогих грязных улицах квартала для нищих.
Эта мысль заставила его улыбнуться. Молодой человек прошёл по асфальтированной дорожке через открытую дверь в тёмный холл, единственным источником света в котором служила лампа на столе в приёмной. Стены, усланные однотонным, как молоко, белым кафелем, вызывали уныние. Только над головой девушки, которая оформляла номера и давала ключи от комнат, висел календарь с изображением полуголой женщины на пляже. По её несколько выцветшему улыбающемуся лицу пробежал маленький паук и тут же скрылся из виду.
Девушка за стойкой, которая, в отличие от плакатной, вовсе не улыбалась, а была сонной и нервной, как студент на сессии, глухо поздоровалась и спросила, какой номер хочет посетитель.
— Любой. Можете самый дешёвый!
«Покойник гроб не выбирает!» — подумал он.
Девица, убрав растрёпанные волосы со лба, что-то быстро записала в журнал, взяла деньги, положила их на край стола, затем, открыв ящик, достала из него потёртый ключ с выцарапанным числом «18» и вручила его Алексею.
Мужчина кивнул.
— Второй этаж!
Уже через три минуты дверь с надписью «№18», наскоро оббитая дешёвой кожей, со скрипом открылась, запуская в тёмную и неприветливую комнату несколько лучей искусственного света.
Ковальов вошёл, захлопнув за собой дверь, и, не раздеваясь, плюхнулся на кровать, которая оказалась твёрдой, как песок, и скрипучей, как полы в старых домах.
Но даже если на этой кровати кого-то убили, Алексей всё равно не встал бы с неё. Он устал. Ему нужно выспаться.
Трудно сказать, где в его случае закончилось воображение, и начался сон. А может быть, они сплелись воедино, как влюблённые в самый пик полового акта, и одно было логическим продолжением другого.
Инна ненавидела своего мужа, и он это знал.
Теперь она вела их машину, крепко держась побелевшими костяшками за кожаное покрытие руля. Женщина старалась дышать спокойно, но Ковальов чувствовал, как внутри неё в душной печи кипит самый настоящий гнев, готовый каждую секунду выплеснуться наружу, подобно воде в кипящем чайнике.
Они ехали молча, но Алексей, который чувствовал себя уставшим и разбитым, как потрёпанный мяч, понимал, что в ближайшие дни у него будет много проблем.
Нужно было найти работу...
И тут молодой человек впервые подумал, что найти другую работу — вовсе не такая уж и плохая идея. Если на новом месте не будет вечно руководящей им жены. Пускай это будет какая угодно работа, но там его будут уважать. Хотя бы как сотрудника.
Сперва Лёша хотел оправдываться, но теперь передумал. Всё, что ни делается, — всё к лучшему.
— Значит, ты мне не веришь? — спросил он у жены, но та даже не повернула голову.
Ковальов пожал плечами, как еврей на рынке.
— Ну и не надо! Оправдываться я не собираюсь, — он заметил, как женские губы дрогнули, но плакать Инна не собиралась — в её глазах стояли не слёзы, а самая настоящая ненависть, красная и глубокая, как ад, — я уже достаточно сказал.
— Это точно! — выпалила она, словно из ружья, и нажала на педаль тормоза.
Под шипение шин на асфальте, похожее на закипание воды, машина остановилась.
— Выходи! — процедила Инна, треща зубами.
Её муж опешил и, как удивлённый зверь в цирке, повиновался. Только он вышел и захлопнул дверь, как перед ним показалась фигура женщины.
Всё человеческое в ней, казалось, отошло на задний план, и даже до боли знакомые черты лица жены Ковальов узнавал с трудом. Перед ним была фурия, которая, в отличие от его Инны, полагалась на сердце, а не на голову, и в сердце том полыхало пламя гнева, разнося его по сосудам, подобно алкоголю, в каждую часть тела.
— Я тебя ненавижу, — сказала она. — Ты испортил мне жизнь! Ты бездарь! Никчёмная собака, которую я подобрала с обочины. Голодная и полудохлая псина, которую я выкормила. Но псина оказалась дурной породы, уродливой с наружи и бестолковой изнутри!
И вдруг Инна Ковальова ударила своего мужа.
Сомкнув пальцы в твёрдый кулак, она заехала ему прямо в нос, от чего тот хрустнул, как куриная кость. Алексей отшатнулся назад, и только машина, на которую он опёрся, не позволила ему упасть. Молодой человек ощутил на губах горячую жидкость, а во рту — солёный привкус крови. Он был так силён, что мужчине показалось, будто он задохнётся.
Удар сбил его с толку, ошарашил, словно новость о смерти родственника.
Прежде чем Лёша смог поднять голову, он услышал звук шин, скребущихся по асфальту, и через секунду ему в глаза ударили габаритные фары «тойоты».
«Она уехала!»
До дома ему оставалось несколько улиц, то есть почти полкилометра, но спешить ему было некуда.
Расстроенный, но не злой, Лёша разорвал рукав своей рубашки, сложил кусок в два раза, как тряпку, и заткнул ею кровоточащий нос.
Мужчина шёл медленно — спешить было некуда, да и не для чего.
Когда-то ему нравилось гулять по городу. В парках, в скверах и на пляже, или просто по улицам, наблюдать за людьми, думать о своём. Когда ему было грустно, он смотрел на подавленных жизнью индивидов, и ему становилось лучше — он знал, что не одинок в своих душевных тревогах. Если же Ковальов был счастлив, то искал глазами весёлых и радостных людей, и уже от одной мысли, что многие испытывают в душе такое же чувство эйфории и физической воли, ему становилось ещё лучше.
И только во время таких прогулок он мог разложить жизнь по полочкам. А когда беспорядок в голове, который так ему мешал, превращался в упорядоченный список, похожий на каталог, тогда пути решения проблемы находились сами собой. Он уже и забыл об этом.
А теперь Лёша был псом. Псом, который не оправдал надежд. Он плохо лаял, лаял брехливо, и в итоге подвёл хозяйку.
Молодой человек глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух и, остановившись, посмотрел на тёмное хмурое небо, на котором, словно фонарики в ночи, сияли звёзды.
«Я привык так жить, — подумал он, — как привыкают некоторые люди к грязи в своём доме и больше не видят в ней ничего плохого».
Ковальов пришёл домой ближе к полуночи, открыл дверь своим ключом и прошагал через тихий тёмный дом к спальне, которая оказалась пуста.
Муж догадался, что Инна спит с сыном.
Порой мальчик был нагловат для своего возраста, но по ночам его мучили страшные сны, со временем превратившиеся в паранойю. Темнота питала страх, и Серёжа словно переносился в свои сноведения, в которых оживали самые худшие его опасения. Посреди ночи он просыпался с диким криком и, запутываясь в одеяле, падал на пол. Выпутавшись, мальчуган сломя голову бежал к матери (именно к ней, а не к отцу) и искал у неё защиты. Иногда она спала с ним, и тогда кошмары его не преследовали. Этот факт ещё больше повышал авторитет Инны в глазах сына.
Прошло не более минуты, прежде чем Ковальов увидел, что случилось с полкой, которая висела возле стола.
Все его макеты самолётов превратились в импровизированную свалку авиационной техники, сделанную весьма правдоподобно. Жена переломала все фигурки — оторвала крылья и пропеллеры там, где они были, раздавила стёкла и скомкала всё это в одну кучу. Теперь Алексей испытывал гнев. Когда ему сломали нос, он почти не почувствовал боли, но когда сломали то, что он любил и ценил больше всего на свете с самого детства, он ощутил резкий удар под дых.
Он аккуратно взял в руку две разломанные части самолётика и поставил их так, чтоб они выглядели, как раньше.
«Можно было бы заклеить трещину...» — подумал он.
Если бы это была трещина.
Когда мужчина убрал руку, обе части игрушки упали каждая в свою сторону.
Бедняге показалось, что так же распалась и его жизнь.
В десять часов утра Ковальов спустился по гостиничной лестнице вниз и заказал в кафе жареной картошки и пару котлет, залитых острым кетчупом.
Сам он выглядел помятым, лицо его, как и одежда, смотрелось неухоженно и нескладно. Это была первая ступень в пропасть, на которой он уже прочно стоял.
«По крайней мере, меня не мучают кошмары», — подумал он, жуя безвкусную картошку, от которой во рту оставался лишь стойкий запах гари.
Однако молодой человек знал, что они будут его мучить. Дурные сны всегда приходят к нему, как и к его сыну. Но он с ними справится.
Поев, Лёша вернул ключ от номера девушке в приёмной, приятно улыбнулся ей, на что в ответ получил недовольный оскал.
Добравшись до обочины, он нашёл свою машину среди других, которые парковались тут в абсолютно хаотичном порядке, и пошёл к ней.
Обходя автомобильные ряды, молодой человек заметил, как сгущаются тёмные и плотные, похожие на дым тучи, а ветер, усиливаясь, поглаживал его лицо, обещая в скором времени холодный ливень. Достав из кармана ключ, Ковальов открыл дверцу, сел в машину и поехал по шоссе дальше, к границе.
Через полчаса погода резко переменилась.
Под раскат грома барабанной дробью ударил дождь. Большие капли падали на асфальт, оставляя круглые следы, похожие на пятна. Вскоре эти кляксы появлялись везде, словно красные точки на лице болеющего краснухой. Небо прорезала молния, капли полетели с новой силой, и звук их был похож на автоматную очередь, а по дороге потекли ручьи, унося течением грязь и мелкий мусор.
Через двадцать минут за водными разводами на стекле начал медленно проясняться силуэт таможенного пункта. Водитель улыбнулся. «Чем раньше, тем лучше!»
Не доехав где-то пятьдесят метров, Лёша был вынужден остановить автомобиль — с этого момента машины стояли в ряду на трех полосах, ожидая своей очереди, как школьники во время обеда.
Ожидание изводило Ковальова.
Сидя в авто уже несколько минут, мужчина успел проверить все документы, которые нужны были для успешного пересечения границы. Они лежали в бардачке, в жёлтой папке, обвязанной резиновым шнуром.
Алексей удивился про себя, с какой точностью и внимательностью он взял все эти документы, словно собирал вещи в командировку.
Вытянув голову, он посмотрел вперед — перед ним выстроилось ещё примерно десяток автомобилей, но у таможенного поста, похожего на охранный пункт, уже можно было разглядеть мужчин в серой форме.
Ковальову можно было не бояться таможни — он знал, что ни в багажнике, ни в бардачке, ни под сиденьем, ни где бы то ни было ещё, если вдруг станут искать, нет ничего такого, за что его могли бы задержать.
Но ждать Лёша не любил.
Ещё с детства он сформулировал для себя правило: не трудно ждать чего-то, если до этого остаются дни, сложнее — если часы, но хуже всего, если остаются минуты. Тогда ожидание превращается в медленную средневековую пытку.
Чтобы хоть как-то позволить времени идти быстрее, мужчина включил радио.
После первых секунд, когда стихающая музыка сменилась на голос ведущего, начинающего озвучивать поздравления, Ковальов подумал, что может услышать о них.
«Может быть!» — вдруг подумал он, как порой думают люди, когда замечают в толпе силуэт человека, которого не видели годами.
Может быть, он услышит это. Прямо сейчас. В конце концов, это не казалось таким уж неправдоподобным. Сколько раз Алексей слышал подобное в новостях из уст телеведущего или по радио, читал в новостной ленте в Интернете на работе.
Эта мысль понравилась водителю «тойоты», хоть и не на шутку взволновала.
Такие вести интересовали людей, но никогда им не нравились. Эти знания редко давали пользу, но оставались едва ли не самыми популярными в телепередачах и печатных изданиях, и люди читали их с упоением.
Отдельные авторы, дабы сильнее подогреть интерес, выставляли подобные новости как детектив, описывая произошедшее с разных сторон, будто писали роман в миниатюре, и если история получалась хорошая, то обязательно попадала на первую полосу.
— Здравствуйте, таможенная служба!
Ковальов вздрогнул и инстинктивно выключил радио, буквально ударив по кнопке.
— Предъявите ваши документы и приготовьте машину! — заявил таможенник.
За окном автомобиля стоял мужчина тридцати лет с тёмными волосами и приятной внешностью. Всё его лицо, казалось, излучало уважение и благородство, а стандартные заученные фразы звучали из его уст как-то по новому, будто старая песня в новой интерпретации.
«Недаром именно он говорит с водителями», — подумал молодой человек за рулём.
Осмотр проходил не более пяти минут — новые административные законы, которые касались компьютеризации и упразднения множества пережитков таможенной системы советского типа, в значительной мере экономили время желающим пересечь границу.
— Всё в порядке! — произнёс таможенник. — Счастливого пути!
Когда Ковальов отъехал на пару десятков метров от поста, он ощутил странную тяжесть в груди, словно крест, который он носил, вдруг стал тяжелее в несколько раз.
На секунду мужчина подумал, что стоит всё рассказать. Сдаться, отдаться под суд.
Но... только на секунду.
Ему было страшно, но с каждой минутой всё меньше.
Он заслужил это. Заслужил новую жизнь.
*************************
Александр Воробьёв, тот самый работник, который осматривал машину Ковальова, вздрогнул от того, как резко и без предупреждения загудел факс, а через пару секунд затрещал телефон.
Сняв трубку, Воробьёв быстро представился — назвал свою фамилию, звание и номер поста.
— Слушай меня внимательно, лейтенант! — сказал голос на другом конце провода. — Записывай! По нашим подозрениям, ваш пост мог пересечь человек, разыскиваемый полицией.
Саша внимательно записал всё, что надиктовал полицейский монотонным, как у диктофона, голосом.
— Я отправил тебе по факсу его фото! Передай его своим, и чтобы они проверяли каждую машину.
— Есть!
Таможенник положил трубку, закрыл блокнот и, посмотрев через окно на машины, стоящие на проверке, словно заключённые, протянул руку к факсу и перевернул только что распечатанный, тёплый и пахнущий чернилами лист.
Прошло не больше секунды, прежде чем лицо лейтенанта исказилось в глупом удивлении, и не больше двадцати, прежде чем он смог выбить это ощущение из головы.
«Такого просто не может быть», — подумал молодой человек, но вслух проговорил:
— Надо спешить!
Через минуту из-за ограждения на автостраду вылетела служебная машина, разминая придорожную гальку, и понеслась вперед, разогнав тишину резким протяжным шумом сирены.
— Вы уверены, что это он? — в машине раздался голос молодого таможенного служащего, двадцатидвухлетнего юноши с тонкими очками на носу.
Он старался сохранять спокойный и рассудительный вид, но пот на лбу, застывший там, как воск, и дрожь в голосе выдавали его страх.
— Я, по-твоему, похож на слепого? — с раздражением прокричал Воробьёв, заворачивая на полной скорости на очередной поворот.
Автомобили, к их счастью, выезжали с таможенного пункта с промежутком в несколько минут, так что дорога была свободна.
— Я уже передал по рации следующему посту и сообщение о преступнике, и описание его внешности, — сказал Александр, желая словами дать волю той энергии, которая бушевала у него в груди.
Мужчина волновался, но знал, что делает всё правильно, и если будет так продолжать и дальше, то ничего неправильного не случится.
— Он уже должен быть возле поста! — сказал Воробьёв, намереваясь прибавить ещё скорости, но за поворотом оказалась чёрная «тойта», припаркованная к обочине.
Таможенник повёл авто вбок и резко затормозил, и только по мере того, как служебная машина замедляла ход, растирая шины о горячий асфальт, до молодого человека начало доходить, что перед ним стоит автомобиль подозреваемого. Алексея Ковальова.
Его сердце подпрыгнуло, как теннисный мячик, и на шее, словно колокольчик, быстро запульсировала жила.
— Пистолет! — скомандовал он одновременно и напарнику, и самому себе.
Тот кивнул, уже сжимая в руках начищенный и смазанный пистолет Макарова. Оба служащих вылезли из машины, внимательно осматривая припаркованный автомобиль и местность вокруг. Повсюду было тихо, по обе стороны от дороги разлеглось пшеничное поле, на котором то и дело проглядывались крепкие зелёные сорняки. Человеку тут негде было спрятаться.
У «тойоты» были закрыты двери, двигатель ещё работал, и даже тормозной след казался всё ещё горячим, словно окурок сигареты после ухода курильщика. Александр вдруг понял: у подозреваемого нет оружия. Он сам обыскивал его машину, и там не было ничего, что можно было бы использовать в качестве такового.
Молодой человек молча сделал два шага вперед, немного опустив руки и сжимая пистолет, и жестом указал напарнику обойти машину с другой стороны.
Таким образом, он будет в ловушке. Как мышь в клетке.
— Давай! — прошептал Воробьёв, когда оба стояли на позиции.
На секунду Саша вообразил, как его будет награждать собственное управление, которое ещё два месяца назад раздумывало насчет его увольнения.
Он старался на этой работе больше всех, и теперь он это докажет.
Его пистолет оказался нацеленным в стекло.
И перед ним...
Александр моргнул, но это не помогло. В машине по-прежнему никого не было.
Мужчина в форме поднял голову и заметил почти зеркальное отражение удивления на лице напарника. Тот покачал головой.
Сквозь стекло, замыленное разводами, Воробьёв мог видеть только какую-то вещь, лежащую на сиденье.
Сперва он принял её за плакат — уж очень она была яркой и блестела, словно зеркало.
Но открыв дверь, он понял, что ошибся. То была папка. Саша узнал её; из неё Ковальов доставал свои документы ещё минут двадцать назад.
Это воспоминание больно кольнуло таможенника в самую сердцевину гордыни. «Он стоял рядом со мной, разговаривал со мной, он был у меня в руках, я мог одним движением заломить ему руки и надеть на них наручники», — думал он, и каждое слово, которое прокручивалось в голове, будто запись на магнитофоне, ещё сильнее всаживало острый кол.
Но на папке лежал ещё один предмет. Александр взял его в руки, и увидел, как он распался у него на ладони.
— Какого?.. — спросил он сам себя.
В руках у молодого человека был игрушечный самолётик.
Послышалась сирена — это ехала полиция.
Воробьёв оглянулся по сторонам. Поле показалось ему необычайно широким, как море. Почему-то служащий знал, что человека по имени Алексей Ковальов на нём уже нет.