Наше пересечение

Я вчитывалась в каждую бумажку, которую распечатала с документа, присланного банком. Подписи, подписи и ещё раз подписи, а ещё кучу имён и ни одного слова об этом сукином сыне. Буквально всё сделано так аккуратно, качественно, что к нему не подобраться. Если я все эти доказательства и ещё то, что откопала в кабинете вместе с Фелицией, предъявлю полиции, то в тюрьме окажусь я. Какого хрена вообще...

Телефон на столе завибрировал и почти соскользнул на пол, но я быстро среагировала.

— Что надо? — рявкнула я, не глядя на того, кто звонит.

— Всё настолько дерьмово? — бархатный голос прошёлся по моей напряженной спине массажем.

Я ссутулилась и дала волю слезам. До этого я ещё пыталась держаться, напряжённо скользя взглядом по буквам и осознавая всю плачевность ситуации.

— Мы в заднице, Диего. Кажется, я навсегда буду его марионеткой.

Тяжелый вздох стал мне ответом.

— Малышка, мы что-нибудь придумаем. Он сто процентов где-то что-то оставил. Этот урод пусть и умён, но не идеален. Нельзя проделывать все махинации и не оставить следов. Это нереально.

— Ну, значит он вот такой вот феномен. Абсолютно всё, понимаешь, скинуто на меня и мать. Может мне тоже сдохнуть? — в отчаянии кричу я и роняю голову на стол.

Рокот Диего и пинок в животе на мои слова заставляют меня улыбнуться. Мои мальчики.

— Только попробуй. Я вышибу врата в рай только для того, чтобы надрать твою хорошую задницу.

— Боюсь, что меня туда тоже никто не пустит, — хмыкаю я и смотрю на дверь. Стало так тихо в офисе, и я только сейчас это заметила. Смотрю на часы на стене, и сейчас только шесть. Рабочий день ещё час, тогда какого черта все как будто вымерли?

— Не говори глупости, может ты...

— Диего, — перебиваю его, медленно вставая со стула. Сердце начинает биться ещё громче, сотрясая грудную клетку. — У меня плохое предчувствие.

— Это неудивительно. Сейчас творится всякая хрень в нашей жизни, но я обещаю, что что-нибудь придумаю. Или... ты не об этом, да? Грейс? Что-то с нашим сыном?

— В офисе никого нет.

— И что? — недоуменно спрашивает он и чем-то шуршит. — А. Ты про то, что рабочий день ещё идёт? Тебе ли не без разницы, Грейс? Отпусти бедняг. Они заслужили это хотя бы тем, что работают на твоего отца.

Как никогда мне хочется его треснуть пару раз по голове. Наш сын не будет таким тормозом.

— Я не об этом. Можешь быть серьёзным сейчас, пожалуйста?

— В чём дело?

Я с трудом сглатываю, слыша стук каблуков по коридору. Отец.

Что ему здесь нужно?

— Я слышу шаги отца. Он почти рядом. Диего, слушай меня внимательно. Открой мой ноутбук. Быстрее.

— Что? Зачем? Я не буду читать твои переписки. Я не школьница.

— Делай, что я говорю. Открой ноутбук.

Шаги слышатся отчётливее.

— Открыл, и?

— У меня мало времени. Открой мою почту и распечатай все документы, присланные банком, — я быстро вытираю слёзы. — Будь готов использовать их против меня, если понадобится.

— Ты из ума выжила? Предлагаешь засадить мою будущую жену и мать моего ребёнка? — практически орёт Диего. Надеюсь, я слышу его не последний раз. Умоляю.

— Я больше не буду делать то, что говорит мне отец. Без меня он не сможет дальше ничего делать, потому что на меня оформлено всё. Вот зачем ему все эти годы нужна была именно я. Потому что я — его деньги. И если я буду за решёткой, он станет беспомощным. Хотя бы на какое-то время. А потом мы придумаем что-нибудь ещё.

— Самая бредовая идея из всех, что я слышал в своей жизни.

— Другого выхода нет, — ручка дёргается, и дверь резко распахивается. — Это условия нашей сделки, мистер Блэк. Всего хорошего. Надеюсь, что мы ещё сможем поговорить.

— Стой! Не смей сбрасывать! Фелиция прислала какие-то...

Я нажимаю отбой и кладу телефон на стол. Поднимаю глаза на отца, и от страха начинаю чувствовать дрожь по всему телу. Он зол. Он очень зол.

В застегнутом на все пуговицы пальто он выглядит как безумный Мориарти. Холодные глаза пронзают меня насквозь без лишних прикосновений. Его синеватые губы кривятся в улыбке, а лицо, изрезанное морщинами, искажается.

— Ну, здравствуй, дочь, — бархатный и обманчиво нежный голос отца разносится по всему офису, больно отдаваясь в сердце.

— Разве ты не должен был встретиться со мной дома? — нарочито спокойно спрашиваю его, хотя сама уже готова забраться на люстру.

Бесстрашной Грейс жутко страшится её собственного отца. Комично как никогда.

— Я не говорил о том, что встречу тебя там. Я лишь сказал: «до вечера». Ну, вот я и здесь. Или ты мне не рада?

— Совсем чуть-чуть.

Улыбка или её подобие соскальзывает с его лица. Он проходит дальше в кабинет и садится на стул напротив моего, но в футе. Нас разделяет только стол, за которым, как правило, происходит совещание.

— Как прошла неделя?

— А как она должна была пройти? Ничего нового. Дом, работа, дом.

— Дом, значит...

Лицо отца приобретает выражение Шанель Оберлин. Тот же стервозный взгляд и сморщенный нос. Если бы отец родился женщиной, то точно такой, как она.

— Я сказала что-то не то?

— Да нет, просто удивительно, как часто у тебя меняется понятие о слове дом. Вот мне и интересно, что ты сейчас подразумеваешь: дом, где ты живёшь с Арчером, своим мужем, или кровать, которую сотрясаешь с Диего. Подскажи, будь добра?

Всё во мне немеет. Системы органов покрываются тонкой коркой льда, отголоски биения сердца ещё слышатся. Но самое главное — это животный страх, завладевший мной и моим разумом. Он сковал нерушимые оковы вокруг рук и готов передать меня отцу, словно пленницу. Мне хочется упасть к его ногам, молить о пощаде и просить не трогать Диего. Клясться, что я вернусь к Арчеру, буду хорошей женой и дочерью, но вместо этого я холодно спрашиваю:

— И откуда ты узнал? — я горжусь собой, потому что даже голос, который предал меня и дрогнул, не сподвиг сдаться.

План-Б идёт в ход. Я расскажу отцу, что в этой игре было два игрока и буду ждать, когда придумаю что-нибудь ещё, что сможет повлиять на отца.

Вильям облизывает пересохшие губы и причмокивает.

— Везде есть уши. У каждой стены, листочка. Везде, где бы ты ни была, буду я, — он не даёт мне ответить: — И, честно говоря, я думал, что ты будешь продолжать строить из себя невинную леди, поклоняющуюся мне. Я долго наблюдал за этим цирком, и признаться, он мне уже поднадоел. Хоть какое-то разнообразие внёс твой питекантроп, появившись на сцену.

— Ты поднимаешь себе самооценку, оскорбляя его? Боже упаси, Вильям, ему совершено наплевать, что ты думаешь. И мне, кстати, тоже. Отныне я больше не твоя пешка. Да и никогда не была. Теперь тебе придётся поискать новую пальчиковую куколку.

— Да что ты говоришь, — усмехается он и медленно расстёгивает пальто. Он скользит по мне взглядом и вмиг выпрямляется. От вальяжной позы не остаётся и следа.

От этого напряжения я не замечаю, как держу руку на животе с того момента, как пришёл Вильям. Это было подсознательно.

— Сюрприз, — тяну я и нервно улыбаюсь, глядя на его реакцию.

Отец побледнел.

— Так ты беременна от него? — в шоке спрашивает он, поднимая глаза на меня. Впервые в жизни мне удалось удивить его настолько сильно. — Когда?

— В тот момент, когда ты приехал забирать меня из Принстона, я была уже беременна.

— И ты скрывала от меня живот? Ты бы не смогла, — фыркает он. Но его вылет дрогнувший кадык. — Не льсти себе.

— Видимо, правду говорят, что не стоит недооценивать своих врагов, — рассказывать отцу, что сама недавно узнала о беременности и, что живот начал расти только последние недели, я точно не собираюсь. Пусть думает, что я его обыграла. Незаметно для него поглаживаю большим пальцем живот, успокаивая ребёнка. Хотя, по-моему, успокоить нужно меня.

— Да кто ты вообще такая? Что ты возомнила о себе, девчонка? — он подскакивает со стула и пальто, улетевшее за спину, представляет моему вниманию кобуру на его штанах.

У него с собой пистолет. И я не удивлюсь, если он заряжен.

Если до этого мне было страшно, то теперь я готова сигануть в окно. Может, если бы я не была беременной, я бы отнеслась к этому спокойнее: терять ведь нечего. Но сейчас я отвечаю не только за себя, но и за маленькую жизнь внутри меня.

— Я...

— Заткнись! — кричит он. — Думаешь, я не знаю, что ты роешь на меня? Ищешь зацепку, чтобы посадить меня за решётку, чтобы я сгнил в тюрьме? Не дождёшься! Поняла? Никогда Вильям Мелтон не окажется там.

Я молчу, не сводя глаз с кобуры. Отец замирает, когда осознаёт, куда именно я смотрю.

— Что, Грейси? Испугалась? Храбрая мартышка оказалась не такой храброй перед лицом настоящей опасности? — он смеётся.

Быстро прикидываю в уме, смогу ли вызвать полицию. Точно нет. Я даже скорую себе не смогу вызвать. А Вильям тем более не сделает этого.

— Папа, — в отчаянии шепчу я. — Давай поговорим цивилизованно. Я всё равно ничего не нашла на тебя. Я пыталась, да. Но ты делаешь всё идеально.

— Ну, конечно. Я же не глупец, — с гордостью выплёвывает он и открывает кобуру. — Мой каждый шаг продуман. Это отличительная черта между нами. Ты действуешь под власти эмоций, находясь в их полном подчинении. И это твоя оплошность. А я ведь говорил тебе, что любовь, как и другие подобные этому чувства, плохая затея. Ты сама же подставила себя. Вот если бы не зацикливалась на этом, то из тебя вышла бы неплохая мать для моего внука. Но ты всё как всегда портишь.

Зажмуриваюсь, пытаюсь унять бешеное сердцебиение и сохранить рассудок. Если я сейчас потеряю над собой контроль, то смогу ляпнуть что-нибудь лишнего, и тогда он точно прикончит меня.

— Просто оставь нас в покое, пожалуйста. Оставляй всё себе, я ни слова не скажу. Мне не нужно ничего: ни деньги, ни дом, ни власть. Я хочу просто жить с Диего, не боясь того, что ты можешь сделать. Пожалуйста. Я так устала, отец. Я устала страдать незаслуженно!

— Теперь ты решила умолять меня. А что это так? А как же твой дерзкий язычок и гордость? Не ты ли говорила мне, что не боишься меня и того, что я могу сделать? — не смотря на его резкие слова, я облегчённо выдыхаю, когда его рука соскальзывает с кобуры и повисает в воздухе. Ещё не всё потеряно.

— Я боюсь не за себя, — крепче обнимаю живот.

Это стало моей роковой ошибкой.

Ни то, что я родилась в семье Вильяма Мелтона. Ни то, что я не смогла дать ему отпор ещё в детстве и позволила ломать меня раз за разом, чтобы стать такой, какая я сейчас. Ни то, что я начала встречаться с Арчером и открыла ему своё сердце. Ни то, что я потащилась за Аланом в Принстон. Ни то, что я позволила ему умереть, так и не поговорив по душам обо всём на свете. Ни то, что я встретила Диего и обнажила перед ним свою душу. Ни то, что я забеременела от него. Ни то, что я привязалась к нему. Ни то, что я написала то письмо, сотканное изо лжи. Ни то, что я бросила его и вышла замуж за Арчера, разбив ему сердце. Ни то, что я позволила отцу манипулировать мной и творить грязные дела от моего имени. Ни то, что я вернулась к Диего и обрела с ним своё счастье. Ни то, что помирилась с Иви. Ничего из этого не было ошибкой. Моя главная оплошность: я показала отцу, что я в самом деле больше не завишу от него. Вся моя жизнь теперь вертишься даже не вокруг Диего. Вся моя жизнь — это моя сын. И это сравнимо удару для моего отца, для безжалостного манипулятора и убийцы. Для него потерять главный труд его жизни — это удар по самолюбию.

Всё произошло слишком быстро.

В одну секунду я обнимала живот, шепча отчаянные слова, что готова сделать всё ради своего ребёнка. В одну секунду отец хрустел костяшками пальцев, самодовольно глядя на меня, думая, что победил. А в следующую нерешительность и страх с неприкрытой яростью отразились на лице Вильяма. Его пальцы соскользнули в кобуру, обхватили пистолет и быстро подняли его в воздух. Последнее, что я успела сказать ему, перед тем как громкий выстрел разразился в кабинете, это:

— Я замолвлю за тебя словечко у Сатаны, чтобы тебе приготовили отдельный котел.