Просьба
Я не решилась во время обеда повторять попытку диалога, обреченного быть бесплодным. Разве возможно продолжать битву, когда оружие выпало из рук? Для того в честных боях и существуют тайм-ауты, брейки, что-нибудь там ещё. Позвав Джиёна на всё горячее и готовое («я об обеде», как сказал бы он сам), я намеренно удалилась куда подальше, убираться и убирать за собаками. Гахо и Джоли то нагоняли меня, обтираясь о ноги, то растворялись в просторах особняка. Для обмена парой фраз с таким человеком как Дракон уже нужен месяц спецподготовки, но поскольку у меня нет такого количества времени, и курсы по повышению квалификации ораторов не предлагают, я беру перерыв до вечера, чтобы наметать хоть какой-нибудь черновик обращения к Джиёну. Итак, что ему можно противопоставить? В богов он не верит, в судьбу, видимо, тоже, людей не ценит, но очень ценит себя. Выгода... какую выгоду ему может принести ребенок Вики? Новый раб? Ему дешевле похитить взрослого нового, чем тратиться на воспитание и выкармливание младенца. Нет, тут ничего не выходит с коммерцией. Я в ней проигрываю, потому что ничего не смыслю. Что может предложить ему Вика? Ничего, как и я, ведь мы обе в его абсолютной власти. Мы вещи, его собственность. Наши тела – его товар. Но то, что внутри нас – только наше, этого ему у нас не забрать. Душа... он и в её существование не особенно верит, но это единственное, что у меня не отнять ни при каких обстоятельствах. А в чем выражается душа? Как она может приобрести стоимость? Тем, что способна испытывать. Любовью, привязанностью, заботой, верностью, преданностью. Это всё определяющие души, этого нигде, кроме как в ней, быть не может. Выходит, что я могу предложить только это? Но разве этого мало? Минуточку, я сейчас пришла к выводу, что могу предложить Джиёну свою любовь? С целью убедить его в её существовании, конечно же. Он просил меня преподнести дар любви Мино, чтобы тот оттаял, но я-то изначально отметила, что ему и самому она бы не помешала.
Нет, Даша, нет, он рассмеётся тебе в лицо, если ты допустишь такое подаяние. Зачем ему любовь от кого-то, если он сам никого не любит, кроме себя? Внутри Дракона здоровый замкнутый круговорот любви в Драконе. Недаром всех змееподобных часто изображают свернувшимися клубком, кусающих себя за хвост, чем и образуют кольцо. Циркуляция полноценного, автономного эгоизма по венам и жилам этих чешуйчатых гадов. И как туда внедрить что-то ещё? Я же собиралась разбудить в нем доброе и светлое, но как? Как?! Если он сокрушается гибелью Земли от воздействия людей, значит ли это, что ему не безразлична судьба природы? Он же любит своих собак! Нет, шантажировать его, приставив нож к шкуре Гахо или Джоли, я не решусь. Я же тоже не смогу причинить никому физического вреда. Но тема животных многообещающая. Надо попробовать.
Когда Джиён поднялся к себе, я вернулась на кухню и вымыла посуду. Он уедет куда-нибудь сегодня? Если да, то я боюсь потерять запал, а то и саму жалкую, но хоть какую-то идею воздействия на этого вероломного мужчину. Мне не хватало книги, или хотя бы интернета, чтобы почерпнуть из них умных слов и мыслей великих. Это всегда придаёт веса, да и афоризмы звучат лучше и красивее, чем то, что не всегда связно и удачно лопочу я. Нужно попытаться вспомнить что-нибудь подходящее по случаю... хотя бы показательные истории. Но на других ему снова и снова будет всё равно. Что, если все разговоры пытаться развернуть на него? Решено, я буду прощупывать его на наличие слабых мест. Усевшись в холле неподалеку от лестницы, я делала вид, что листаю журнал, а сама выжидала появление Джиёна. Он же пригрозил, что беспокоить его ненужно, поэтому лучше занять позицию, в которой я увижу, когда он будет передвигаться куда-либо по дому, тогда к нему и подойду.
Вверху щелкнула ручка двери. Ноги Дракона прошли по коридору над моей головой. Шаги удалились в сторону домашнего кинотеатра. Через минуту там зазвучал телевизор. Присоединиться к нему? Нарушить одиночество главаря бандитской группировки – на это нужно набраться смелости. Как хорошо иногда терять контроль над собой, как сегодня утром, когда я стукнула подносом перед ним! Откуда только черпала храбрость? В тишине и без провокационных действий со стороны Джиёна, я не могу позволить себе и слова лишнего. Да и стоило начать думать о том, что надо подняться и заговорить об определенной теме, даже те слова, что были задуманы – рассасывались. Так всегда происходит: перед экзаменом, перед важными разговорами, объяснениями с родителями, когда случайно что-нибудь не то сделала (разбила вазу или потеряла дарованные на мелкие расходы карманные деньги) – мысли путаются, язык превращается во что-то отдельное и безвольное, отказывающееся идти на стыковку с мозгом. Зачем Мино напугал меня, что у Джиёна ничего не надо просить? Всё было бы проще, не бойся я заранее ненужной реакции. Я дважды поднималась с кресла и подходила к лестнице, готовя вступление, но потом возвращалась на исходную позицию и продолжала думать, закусывая костяшки пальцев. Вика, ребенок! Если бы я не отбилась тогда от Сынри, её бы не повели к нему, она бы не забеременела, так что можно сказать, что на мне лежит вина за её положение. Но тогда я сама могла бы забеременеть! И что бы я делала тогда? За жизнь своего ребенка – неважно, от кого он и чей – я бы говорила с Джиёном куда смелее. Итак, я ответственна за произошедший поворот событий. Это должно помочь мне, толкнуть дальше, сдернуть с места. Кроме меня Вике никто не поможет. А что я? И себе-то помочь не могу... Однако надо признать, что положение моё куда лучше. Не скажу, что привилегированнее, но немного выше. Меня понимают. Не как человека, а как носителя их же языка. Больше часа прошло в метаниях, невидимых Джиёну. Если бы он их видел, наверняка бы посмеялся тому, как я топчусь, мнусь, разрываюсь между ступеньками вверх и сидячим местом возле них, как сомневаюсь и трушу. Известна ли ему трусость? Телевизор замолк, и вновь послышалось движение. Если он пойдёт в спальню, то либо начнёт собираться куда-то, либо закроется там на неопределенное время, до ужина, может. Как долго я буду тянуть? Мы разошлись, не достигнув никакого компромисса, вернее, я просто ничего не добилась, не продвинулась ни на миллиметр. Взяв волю в кулак, я оттолкнулась от перил и быстро стала подниматься, успев перехватить Джиёна, когда он, как я и предугадывала, входил в свою комнату. В майке, болтающейся так, что с боков видно было все ребра и татуировки, в неприметных шортах, какие носят студенты и туристы на пляжах южных стран. Иди он по улице и будь мне незнаком, я бы никогда не подумала, что этот мужчина собой что-то представляет.
Нет, одежда вовсе не была дешевой или растянутой – свободной она была по задумке, по фасону, и ткань была натуральной, возможно даже чистый шелк, но смотрелось это всё так неприметно и не притязательно, что оставалось только диву даваться, каким Дракон бывает в своём логове. Впрочем, он и выходил из него в этом же самом без запинок. В отличие от Тэяна, на боку которого красовался огромный крест, у Джиёна было написано английскими словами «вечно молодой». По виду было не поспорить, но что касалось его внутреннего содержания – я не согласна.
- Что-то хотела? – глядя на меня, замершую перед ним, спросил мужчина.
- Да, я... - заплетя пальцы, расцепив их, огладив свои охряные шорты, как школьница я завела руки за спину, шаркнув ногой. – Хотела ещё поговорить с тобой...
- Понравилось? – подмигнул он, входя в спальню и позволяя мне последовать за собой.
- Ну... это интересно, - для начала признала я, решив, что польстить себялюбивому человеку не будет лишним.
- Несмотря на мои богохульства? – Он завернул за неровный угол, изламывающий стену его будуара. Именно этот изгиб мешал видеть с балкона то, что находилось во всей комнате, если она была раззанавешена. Тут была огромная просторная кровать, застеленная белоснежным постельным бельём, и как-то очень скромно и аскетично на ней смотрелась единственная продолговатая подушка в белой же наволочке. Вдоль одной стены тянулись книжные полки с надписями на корешках на хангыле. Ага, есть всё-таки тут источник мудрости! Джиён был начитанным и образованным, не было сомнений, что эти книги тут не для показухи – кому их показывать, если у него всего-то три-четыре друга в гостях и бывают?
- Каждый имеет право на своё мнение, даже если оно ошибочное. Для того люди и разговаривают, чтобы рано или поздно найти истину, - осматриваясь, прошла я в центр. Дракон плюхнулся на край постели, лицом ко мне и спиной к изголовью. Закинув ногу на колено другой, он изучающее прищурился.
- Ты думаешь, что истина достижима?
- Конечно, почему нет? – подумав, я изменила своё решение. Не стоит быть такой твердолобой, лучше последовать примеру Джиёна и всегда оставлять себе место для отступления. – То есть, может и не для всех, или вообще лишь для избранных, но она есть.
- А если истин, как и мнений, несколько?
- Как же так может быть? Это же абсурдно, - растеряно улыбнулась я. – На то она и истина, потому что одна...
- Кто это сказал? Бог? – я напрягла память. Есть ли в Библии что-то по поводу истины? Не помню, не помню! Я так давно не читала её, даже в руках не держала!
- Возможно. А возможно и люди пришли к этому выводу...
- Но люди же сами ошибаются? Значит, они могли упустить из вида, что истин много, или что их нет вовсе. Могли?
- Если Бог не делал заявлений на этот счет, могли, наверное, - выдохнула я, теряющая опору без Святого писания. Вот и разница между религиозностью и разумом: Джиён отталкивается только от своих впечатлений и размышлений, и всегда знает, что сказать, а я, воспитанная по-христиански, без подручных инструментов не в силах обороняться. Надо было учить Библию наизусть!
- Так, если мы будем опять о философии и религии, позволь я немного заправлюсь, ладно? – встал он и, подойдя к столику, на котором стоял графин с виски, стал наливать себе в стакан. – Это и расслабляет, и способствует оживлению мозговых клеток.
- Неправда, алкоголь убивает что-то там в мозгах, и разрушает их деятельность, - вспомнила я полученную когда-то информацию. Не скажу, что не пила в основном из-за этих соображений, но и из-за них тоже.
- Серьёзно? – изобразил комичное изумление Дракон. – Знаешь, сколько я выпил за свою жизнь? Я тогда должен быть амебой, которой пора вызывать сиделку. Но разве со мной что-то такое произошло?
- Нет, но... вред ведь накапливается, и потом разом могут появиться побочные эффекты: склероз, паралич, Альцгеймера... - постаралась я выправить свою теорию. Я догадывалась, что Джиён не трезвенник, и уступает лишь слегка Сынхёну, но они ещё молоды, а болезни от вредных привычек проявляются с годами.
- Ладно, рискуя стать онкобольным слеповато-глухим безумцем, всё же изопью, - пригубил он из стакана и кивнул на графин мне. – Не хочешь присоединиться?
- Нет-нет, я точно не буду, - помахала я перед собой ладонями. А потом припомнила то, что подозревала: - Хватило эксперимента в клубе, когда мне, кажется, что-то подсыпали в бокал. Я права?
- В этом точно ничего нет, - не отрицая и не подтверждая, протянул мне Джиён свой, от которого отглотнул. Приблизившись, он мне его буквально вставлял в руку, оставалось лишь развести и свести пальцы. – Налито при тебе, я отпил. Ты думаешь возможно при таком раскладе что-то подлить?
- Нет, но сегодня, вообще-то, начался пост... - помимо прочего держала я в голове и правила и обычаи, к которым привыкла с детства. – Поэтому я не могу.
- И долго длится этот пост? – сделал ещё глоток Джиён, пока я сопротивлялась.
- Почти две недели.
- Жаль, я надеялся, что ты составишь мне компанию, раз уж пришла, - потухая взглядом, отвел он лицо в сторону.
- Я знаю, что тебя не надо беспокоить, и если мешаю – ты так и скажи...
- Пока не мешаешь, потому и говорю – надеялся, что общение сложится в более дружеской обстановке. Честно скажу, все эти твои заморочки жутко напрягают. Я хоть и либеральных взглядов на всё, но всё-таки ты у меня в гостях, могла бы и поддержать здешние порядки.
- Прости, я не хочу тебя обидеть или оскорбить, но пост... понимаешь, это когда нельзя... грех это.
- То есть, в какие-то дни бухать – это норма, а в другие дни – это вдруг плохо? – не отходил от меня Джиён. Я кивнула. – Плох не сам поступок, а именно дни неподходящие – я правильно понимаю?
- Нет, ну пить-то тоже не очень хорошо...
- Однако в другие дни можно и Бог по этому поводу молчит?
- Джиён! – прекратила я движение в этом направлении. Он опять брался за своё. – Ну не знаю я, не знаю всех задумок божьих, чего ты хочешь от меня? Меня так воспитали родители, они в это верят, их родители в это верили, а они все куда умнее и мудрее меня, почему я должна нарушать их заветы?
- О да, не сомневаюсь, твоя провинциальная бабушка шарит в этой жизни, - хмыкнул он.
- Не смей плохо отзываться о моей бабушке! – взорвалась я, повысив голос. – Ни об одной из них!
- Я разве сказал что-то плохое? – посерьёзнел он. – Не думал задеть этим.
- А тебе понравится, если я буду высмеивать твоих родителей или родственников? – сжала я кулаки. Он не по-доброму на меня воззрился.
- Если ты оскорбишь мою мать, я тебе отвешу, угадала. А отец... он всегда был для меня примером, - снова расслабившись, Джиён хохотнул. – Как не надо делать. Он всю жизнь трудился в поте лица и думал, что законно и своими силами добьётся многого. Человек, который недооценивал хитрость и пренебрежение правилами. Нет, он хороший, и я благодарен ему за то, что понял, каким образом ничего не достигнешь. Что даст пинка сильнее, чем отец-неудачник?
- Я рада слышать, что ты любишь и уважаешь свою мать, - выделила я необходимое и важное, то, что мне и требовалось. – Странно тогда, что ты не ценишь матерей в принципе.
- Всё логично – они же не мои, - засмеялся он.
- То есть, твоя хороша только тем, что подарила миру тебя?
- Да нет, разве я так необходим этому миру? – с издевкой уставился он мне в глаза. Он хотел моего мнения? Я предпочла промолчать. – Если послушать тебя, то мне бы лучше и вовсе не рождаться. Думаешь, я не понимаю, к чему ты клонишь это всё? У тебя маята по поводу судьбы твоей подружки. А что, если она ждёт ребенка, который вырастет таким же ублюдком, как я? Не допускала такой мысли?
- Это не нам решать, каким он вырастет, он имеет право на шанс!
- Имеет право? Это кто же наделил его, не родившегося, правами? Природа, Бог? Кто придумал, что у всех людей равные права? Люди? Даша, я тебя очень прошу, будь последовательной. Если ты веришь в Бога и его всемогущество, в то, что его длань простирается над нами, приводи примеры каких-либо непосредственных его указаний, а не то, что сочиняется человечеством. - С тем, что правовое равенство людей провозгласили люди, я спорить не могла, это было фактом. Но равенство перед Богом утвердил Иисус, который, по мнению многих, и Джиёна в том числе, был всего лишь человеком. Как я могу сейчас, два тысячелетия спустя, доказать, что через него вещал Господь?
- Хорошо. Допустим природа. Природу создал не человек, а Бог, поэтому её законы явно выдуманы не людьми, так?
- Так, поэтому там есть травоядные, которых жрут хищники, есть падальщики, пресмыкающиеся, водоплавающие, летающие и всё, что только можно, кроме одного – уравнения между всей этой разновидовой толчеей.
- Между видами – возможно, а внутри видов у всех животных равенство! А люди – это один вид!
- Никогда не слышала, что свиньи едят поросят? А что крысы едят друг друга? А что самцы хищников убивают друг друга в конкурентной борьбе? А некоторые птицы подбрасывают свои яйца в чужие гнезда, чтобы самим не мучиться с кормежкой? И знаешь, что делают подброшенные в чужое гнездо птенцы? Едва вылупившись, они выталкивают из гнезда родных детёнышей за борт, те выпадают и умирают. Как тебе такие сведения? Я их не из головы беру, и не на ходу сочиняю, - я, в общем-то, и без него знала, что это правда. Вернее, вспомнила сейчас, что слышала обо всем этом.
- Перед обедом мне показалось, что ты озабочен экологическими проблемами и тебя заботит природа...
- Да не очень-то, - пожал он плечами и вернулся к виски, долив в опустевший почти стакан до краёв и снова подойдя ко мне. – На мой век ещё всего хватит, а после меня, как говорил один европейский король – хоть потоп.
- А если у тебя будут дети? Как они будут жить?
- Но у меня их нет, и заводить их я не собираюсь.
- Почему?! – удивленная, я открывала для себя всё новые грани Джиёна, многие из которых были отталкивающими, но от того не менее оригинальными и уникальными.
- А зачем они мне?
- Ну как же... дети – это же радость... они же... это же частица нас, продолжение... Ладно, то, что ты не хочешь продолжения человечества – я поняла, но своё собственное продолжение ты разве не хочешь? Это бы согласовывалось с твоими рассуждениями о том, что ты неповторимый центр Вселенной.
- Разве я так говорил? – поймал меня на конкретике Джиён. Именно так? Похоже, что нет.
- Это вытекает из всего того, что ты говоришь...
- Я говорю, что непосредственно для себя самого – я центр и самое важное. А кто может быть ближе человеку, чем он сам? Предают даже самые близкие, а кто не бросает, тот может просто умереть. В результате от рождения и до смерти единственный, кто с нами всегда – это только собственное сознание, «я». Естественно, это будет дороже прочего, ведь жизнь всего одна – подожди всовывать сюда замечания о загробной жизни! – к тому же, мы можем чувствовать только то, что испытываем сами. Как бы мы ни хотели кому-нибудь пособолезновать, сострадать и сочувствовать, нам никогда не откроется то, что чувствует другой человек, мы никогда не ощутим боли, удовольствия, страдания или радости другого, мы никогда не заберемся к нему в голову, мы никогда не станем с ним единым целым, другой человек всегда будет другим, со своим собственным миром, со своими чувствами, с отдельной от нашей жизнью. И да, вернёмся к ней – никогда не воображала, что жизнь наша – это уже и есть ад или рай, или чистилище, а не реальность? Что, если наш мир и есть уже загробный? Как тебе такой ход конём? – Меня будто молнией ударило. Я бы до такого предположения точно не додумалась. Не в силу его бессмысленности, а в силу сложности. Мне тяжело уложить в голове подобную фантазию, когда реальность перемещается куда-то за рамки, и существующее бытие вдруг нужно представить некой другой ипостасью, адом ли или раем... я вдруг поняла, что они были для меня чем-то сродни сновидениям, которые тоже не длятся вечно, но ведь, по сути, в ад или рай попадают навсегда, мы же проживаем определенный отрезок, так как же он может быть конечным пристанищем душ?.. Джиён сведёт меня с ума.
- По-моему, очевидно, что реальность – это реальность, а не ад, и не рай.
- Снова пустые фразы. Где доказательства? Тебе есть с чем сравнить? – Врезать, я хочу ему врезать! Но не буду. Джиён принял моё молчание правильно, не как поражение, а как нежелание вступать в конфликт. – А знаешь, что самое интересное? Что для половины людей этот мир ад, а для другой половины – рай, и это зависит от них самих чаще, чем от слепого невезения. Вот тебе и аргумент за то, что реальность – это не то или другое. Это как минимум оба загробных мира одновременно.
- Тот, кто пытается жить, как в раю, на Земле, тот в ад потом и попадает...
- Отлично, если это всего лишь чередование черного и белого, то какая разница, в какой последовательности мучиться – сейчас или позже, если всё равно придётся?
- Потому что муки после смерти – вечные! – возвела я руки вверх. Как-то пафосно прозвучало, как у моего папы с амвона. И напомнило угрозу или проклятье.
- Вечные? Ничто не вечно. Ты сама в состоянии представить вечность?
- Не все вещи подвластны разуму.
- Тут я с тобой соглашусь, - Джиён допил второй стакан и вернулся на постель, сев поудобнее. – Иногда мне кажется, что разум ограничивает человека, ведь верить можно в гораздо большее. Предметов веры больше, чем того, что обосновывается разумом. Но когда я общаюсь с тобой, то понимаю, что мой разум мне даёт больше свободы, чем тебе твоя вера. Как же так? Беспредельная вера ограничивает и загоняет в рамки, в отличие от не всесильного, такого плоского и сжатого разума.
- Вера даёт свободу моей душе, - сказала я и тут же пожалела о том, что произнесла такую непродуманную мною же до конца фразу. Джиён сразу же нашёл её ахиллесову пяту.
- Объясни мне, что это значит. Чем моя душа несвободнее?
- Она подчинена выгоде и деньгам.
- Это дело моего разума. Не путай. Душа, мы говорим о ней.
- Ты всё время думаешь лишь о деньгах! Разве нет?
- Вот именно что – думаю. Какой орган отвечает за мыслительный процесс? Не душа, верно? Так чем же занимается моя, такая рабская и несвободная душа? – А я ведь только недавно формулировала роль души в людях! И вот, как обычно, при нужде говорить в голове полное смятение.
- Чувствует, - коротко изрекла я, не углубляясь, чтобы самой же не запутаться.
- Именно! Моя душа чувствует и, представь себе, чувствует по своей воле. Воля – это тоже часть души, согласна? Волевые поступки фрагментарно зависят от ума. В своё время я понял, что определенные чувства мешают жить, и избавил себя от лишних. Я. Сам. А чем же легче тебе? Чем тебе лучше?
- Тем, что во мне эти чувства остались. Я умею чувствовать, а ты – нет.
- Значит, ты рабыня эмоций, а я – раб разума. И кому из нас хуже?
- Если брать объективно и по ситуации – то мне, конечно, - развела я руками. – Я в твоём плену, физически я не могу ничего сделать без твоего позволения. Но кому хуже внутренне? Я не знаю. Столько всего со мной случилось, а я не сломалась, я не ощущаю себя несчастной, потому что меня поддерживает вера, она делает меня правой. А что бы случилось с тобой на моём месте? Как бы поступал ты?
- Я? Искал бы выход, а не шел по предложенному опасным типом пути, - расплылся он.
- Ты намекаешь мне на то, что я не должна доверять тебе? – Джиён допил очередную порцию виски, за которыми дефилировал мимо меня и, отставив стакан, наклонился вперед, уставившись на меня.
- Ты сказала, что умеешь чувствовать, а я – нет. Я умею чувствовать сексуальное желание, а что насчет тебя?
- Меня? – как-то ойкающее переспросила я, покраснев. – Но сексуальное желание – это не душевное чувство...
- Какой ты тонкий знаток души! – засмеялся Джиён. Его широкая улыбка с белоснежными зубами сверкала сдержанной самоуверенностью. – Один древнегреческий философ полагал, что душа состоит из огненных атомов, поэтому если много пить – алкоголя, естественно, - то душа гаснет, топится. А другой древнегреческий философ полагал, что душа, как и всё остальное на свете, происходит из воды. Поэтому без влаги она высыхает. Какая из этих теорий тебе нравится больше?
- Первая.
- А мне вторая... - цокнул языком Дракон. – Когда я выпиваю – я начинаю хотеть трахаться. Выпивка разогревает кровь, - я недоверчиво покосилась на него, делая вид, что слушаю в пол-уха, присела на стул поодаль. – Ты не напрягайся, даже если я напьюсь, я не буду к тебе приставать. Мне есть куда поехать и с кем удовлетворить свои желания. Те здоровые желания, которых у тебя не бывает.
- Да почему же не бывает? – не выдержала я и опять зарделась. – Просто... они должны испытываться к тому же, кого любишь, а не просто так, абстрактно. И мне совсем непонятно, как можно спать с кем-то, представляя другого!
- Обычное явление... знаешь, сколько людей хочет Скарлетт Йоханссон или Джессику Альбу? Но они же не могут дать всем. Приходится представлять.
- Вы – мужчины, всегда хотите тех, которых не можете иметь, как я поняла. Но почему нельзя любить ту, которую добился? Спишь с женщиной – так её и представляй!
- Представляешь мужчину – так и спи с ним! – парировал он мне в лицо, добив уместной перестановкой. Негласно в этом прозвучало «ты влюблена в Мино, что же будешь с этим делать?».
- Ты передергиваешь...
- Нет-нет-нет, смысл твоего утверждения заключался в том, что мысли не должны расходиться с действиями. Вот основа. А твои мысли с действиями расходятся. Будешь отрицать? Ты сказала, что всё-таки имеешь сексуальные желания, а как они возможны без фантазий? Иначе ты не узнала бы об их наличии. Мы оба знаем, кого ты хочешь.
- Джиён, ты сам знаешь, что это невозможно, к тому же, ты запретил ему даже пытаться со мной...
- А если бы не запрещал? – Мне хотелось, чтобы он отвернулся от меня, не пилил так взглядом, не улыбался так провидчески и нагло, не сидел так небрежно-властно, будто пряха людских судеб. – Отдалась бы ему?
- Нет, - не зная, верить ли себе, решила я упорствовать до конца хотя бы на словах.
- Почему?
- До свадьбы – нет, и без благословения родителей я ни с кем соединяться не собираюсь...
- А если тебе придётся навсегда остаться в Сингапуре? Если ты никогда больше не увидишь родителей? Я не угрожаю, просто представь. Ты что, никогда не выйдешь замуж? Никогда не заведешь семью?
- А почему тебе можно, а мне нет? – не выдержав, огрызнулась я. – Ты же не собираешься этим обзаводиться!
- Но я-то и не хочу, а ты? Разве среди твоих приоритетов семья не на первом месте?
- Пока я в твоей власти, я не хочу и думать об этом. Зачем? Чтобы оказаться в положении, подобном Викиному? Я бы никогда не пошла на аборт и меня, наверное, пришлось бы пристрелить, наконец.
- Зачем же? Отправить в нижний бордель.
- А там бы я сама удавилась, - фыркнула я.
- Отменная логика... от ребенка не избавлюсь, потому что это убийство, а удавиться, убив двух зайцев одним выстрелом – это пожалуйста, - его взор опять лазерным лучом стал пригревать на мне точки тут и там. – Это ты называешь подвигом и праведным поступком? Спасти одну жизнь, чтобы погубить две попозже?
- В твоих возможностях решить всё вообще без жертв.
- Но мне-то до них нет никакого дела.
- Но я прошу тебя! – сорвалось у меня. Замолчав, я внимательно всмотрелась в Джиёна. Передернуло ли его? Исказилось ли его лицо от прошения? Нет, он был так же спокоен, как и до этого. – Что ты хочешь получить за то, чтобы Вика и её ребенок остались в сохранности?
- О, мы вернулись к тому, с чего и начинали – а что ты мне можешь дать, Даша? Ничего. У тебя нет ничего, чтобы торговаться со мной. Ты принадлежишь мне, Вика принадлежит мне, пол-Сингапура принадлежит мне. Вопрос выгоды вообще неуместен, по отношению к вам я могу быть только меценатом, а это занятие не по мне.
- А если я найду деньги, чтобы заплатить тебе за Вику, ты отпустишь её? – Глаза Джиёна словно позеленели, как у удава, хотя были черно-карими.
- Деньги? Где ты их возьмешь? Продашь свою девственность? – Долго гадать и не надо было, это единственное, что у меня осталось. Я потупилась, опустив ресницы. – Если ты сделаешь это, то в бордель поедешь сама, хотя Вику я отпущу. В сделках я стараюсь быть честным, и если получаю деньги, то делаю, что за них обещано.
- Мне, действительно, больше нечего предоставить, кроме моей невинности... Я могла бы отдать её тебе за Вику, но она и так принадлежит тебе, вместе со мной, поэтому придётся найти деньги со стороны...
- Я бы переспал с тобой, - вдруг произнес Джиён. Я вздрогнула и посмотрела на него. Он дотянулся до прикроватной тумбочки и взял с неё сигареты, принявшись закуривать. – Серьёзно, я не халявщик, я щедро оплачиваю любовниц, с которыми трахаюсь. Я удовлетворяю капризы тех, с кем сплю. Но если мне надоедают их капризы, то я перестаю с ними спать. Так что, если бы мы с тобой трахались, и ты попросила бы отпустить Вику я, конечно, рассмотрел бы этот вопрос, возможно даже исполнил бы твоё желание, но, Даша, есть маленькое «но». – Тонкая струйка дыма просочилась между его губ и взвилась ввысь. – Я не сплю с теми, кого нужно уговаривать, принуждать, по кому видно, что им это неприятно, противно, отвратительно. Когда я вижу нежелание на лице женщины – у меня не встанет, понимаешь? Мне неприятно, когда от меня кому-то в постели неприятно.
- Ты хочешь сказать, что никогда не спал с проститутками? Они же это не по любви делают...
- Ох, Даша! Шлюхи за деньги такие актрисы, что в их взгляде больше любви, чем в по-настоящему любящей бабе. Они всё делают умело, с азартом. Вялых и не умеющих изображать удовольствие я не снимаю. Но да, я пользуюсь продажными услугами реже, чем трахаюсь по взаимному согласию, в ходе какой-нибудь интрижки. Вот Кико... я не влюблен в неё, но какая из неё летит страсть! Она обожает меня, и меня это заводит... Я хочу видеть в глазах обожание, потому что хочу, чтобы меня обожали.
- Любили. Назови это правильно – любили, - исправила я его, вызвав в собеседнике легкую хмурость. – Ты хочешь любви, тебе её не хватает.
- И что же, ты можешь мне её дать? – натянуто ухмыльнулся он. Неужели я уколола верно? Неужели попала? Он не верит в любовь, как сам говорил, но не стал со мной спорить. Или это очередная ловушка? – Ты можешь отдаться мне с пылом-жаром и блаженствовать в моей койке? – всё сильнее веселился он. Я лишь попыталась это представить, как поняла, что более чем не готова на такое. Я-то актриса никудышная. Тем более теперь, когда по уши завязла в чувствах к Мино.
- Нет, не могу. В том виде, что ты описал – не могу, но я могу испытывать к тебе человеческую любовь, теперь, когда поняла, что она нужна тебе, - впервые, я не дала открыть ему рта, хотя видела попытку, и продолжила: - Ты веришь в любовь, ты с ней просто не сталкивался, поэтому пытаешься корчить из себя эгоиста, прячась от невезения в любви. Но ты её хочешь, потому что знаешь, что она есть, но ты ещё ни разу не столкнулся с той, что приняла бы тебя полностью, не за твои деньги, не за твою власть, которая увидела бы в тебе тебя истинного, и полюбила его. Ты не нашёл ту, которой не жалко будет ради тебя своей жизни. Даже если ты не осознаёшь этого отсутствия и не страдаешь от него, это не значит, что ты его хоть немного не ощущаешь. Не потому ли ты никого не пускаешь в эту кровать, - указала я подбородком на то, где он сидел, - Что тебе страшно, что в твой интимный мир ворвутся, ты доверишься, а тебя предадут. Ты боишься предательств, потому и прячешься за любовью к себе и цинизмом. Потому ты и ищешь обожания в глазах любовниц, а как только оно хоть немного блекнет или его нет – бежишь. Чтобы тебе первому не сделали больно. А тебе можно сделать больно, потому что ты тоже человек. И умеешь чувствовать. Не только сексуальное влечение. Ты намеренно всё упрощаешь и придаёшь телесность всем явлениям. Ты отрицаешь душу, чтобы тебе в неё не лезли. Хотя вот она, - теперь я ткнула на кровать уже пальцем. – Вот она, твоя душа, чистая, одинокая, запертая ото всех. Ты пытаешься прокурить её и залить спиртным, но дым постоянно выветривается, а алкоголь испаряется, ты придаёшь ей загадочности, но за ней только бессмысленность. Тайны нет, нет потерь – ты ничего и не находил, чем заполнить нутро, и напихал туда то, что попалось – корысть и материализм, так было проще, да? Ты сдался, ты проявил слабость, потому что не попытался дойти до главного риска – риска открыться и впустить в себя кого-то, потому что ты знаешь, что кто-то – кто бы это ни был, - как дым и алкоголь не исчезают под утро, а остаются в нас, иногда навсегда. До самой смерти, вместе с нашим сознанием и эго, которых ты приписал в единственные спутники нашей жизни.
- Всё? – умиротворенно спросил Джиён, выдержав паузу. Я кивнула. Он широко развел руки и звонко зааплодировал. Похлопав с сигаретой меж пальцев, он сунул её обратно в рот, придерживая уголками губ. – Я на тебя вискарём надышал? Это было блестяще. Я почти проникся. Боюсь ли я предательств? А кто их не боится? Мне они не нужны, и самый разумный выход – это страховаться от них. Сравнить мою душу с постелью было верхом издевательства, Даша. За что ты так с моей бедной постелькой? Моя душа куда грязнее... Желание любви? Да, мне нравится быть любимым, а кому нет? Я не претендую на неповторимость. Только проблема скорее в другом: я не сталкивался с той, от которой хотел бы получать любовь на протяжении всей жизни, и уж тем более не встречал ту, которой захотел бы подарить свои какие-то чувства. Вот не просыпаются они к недостойным.
- У тебя мания величия, - промолвила я сквозь зубы.
- А у тебя приличия. – Мужчина поднялся, затушив окурок в пепельнице. – Ладно, поеду я, займусь эгоизмом с Кико. Может быть, даже не буду представлять никакую другую.
- Так что насчет Вики? – Джиён остановился рядом со стулом, на котором я сидела.
- Нет.
- А если я найду деньги?
- Да, но учитывая способ, после этого сразу в бордель. Впрочем, не всё равно ли тебе там уже дальше будет?
- А если я постараюсь полюбить тебя? – не знаю зачем, спросила я, задрав голову. Я не представляла, как это можно сделать, как можно избавиться от чувств и мыслей о Мино?
- Вот так сразу, по заказу? По щелчку? Я не поверю. Но это было бы интересно... ты же знаешь, что влюбленные дарят не только тело, но и душу. А твоя вроде как Богу принадлежит? Меня это не устраивает. Если хочешь отдаваться любви, то полностью, и не надо третьих лишних в виде невидимых высших сил, - он присел возле меня на корточки. – А тебе самой-то было бы не страшно? Ты тут толкнула такую речь о том, что я не впускаю никого к себе, что боюсь... А ты доверила бы мне свою душу? Рискнула бы впустить туда человека, который причинил тебе столько боли? Чем больше я рассуждаю на этот счет, тем больше мне нравится эта идея... А что? Давай. Давай ты полюбишь меня, станешь полностью моей – разделять мои взгляды, понимать меня, любить меня вместе с моими поступками, прощать всё... пить виски со мной в любое время, спать со мной без венчания – на всё это способна только влюбленная женщина. При этом никаких гарантий в том, что это навсегда, и что я отвечаю взаимностью нет. Отвергнешь свои принципы ради любви? Я мигом отправлю Вику в Россию.
- Ты предлагаешь мне не отдать тебе душу, а погубить её. Добровольно делать то, что для меня невозможно.
- Так вот и выбери, погубить тело, продав девственность и попав в бордель, или погубить душу, доверив её мне.
- Ничего себе альтернатива...
- Подумай, Даша, подумай, - встал Джиён и, подойдя к двери, дал понять, что ждёт, когда я покину его спальню. Погруженная в тяжелые раздумья, я вышла, и он закрыл свои апартаменты. Душа или тело, тело или душа? Или махнуть рукой на Вику, бросив её на произвол судьбы. Я не смогу, я никогда не прощу себе того, что не помогла ей. Разве закрыть глаза на чужие муки и несчастья не будут такой же гибелью души? Я предам всё, чему меня учили, если не протяну руку помощи. А тело – что тело? Его век короток, рано или поздно оно постареет, умрет, разрушится. Им ли дорожить перед угрозой вечных мук...