глава 19
Колени подогнулись, я грохнулся на пол, обхватил голову руками. По залу гулко простучали старухины башмаки.
— СТОЙТЕ! — крикнула Джас, и у меня замерло сердце. — СТОЙТЕ! Мы сто тринадцатый. Мы идем!
Я поднял голову. Джас протянула мне руку. Я уцепился за нее, и Джас рывком поставила меня на ноги.
— Только ради тебя, — шепнула она, и рот у меня разъехался чуть не до ушей. — Не ради мамы, не ради папы, не ради Розы — ради тебя. Ради нас с тобой.
Я кивнул, и мы побежали, а сердце бумкнуло — аж ребра вздрогнули — и снова забилось.
Девица с блокнотом раздраженно вздохнула.
— По-хорошему, не выпускать бы вас, — процедила она, но дверь открыла, и мы помчались вверх по лестнице.
И вдруг — свет, камеры, сотни глаз, блестящих в темноте театра.
Мы вышли на сцену. Зрительный зал стих. Я узнал одного из двух членов жюри с телевидения. Он глянул на мою футболку и скорчил рожу.
— И кто же это у нас? — спросил он.
Что надо было отвечать? Человек-паук? Джеймс Аарон Мэттьюз? Или просто Джейми? Я не знал и перечислил все три имени. По залу прокатился смешок, а я подумал: интересно, мама с папой и Сунья тоже хихикают? Джас сжала мне руку, всю липкую от пота.
— Ну а вы кто? — спросил дядька.
— Жасмин Ребекка Мэттьюз, — ответила моя сестра.
— Не Супер-девушка и даже не Женщина-кошка? — ехидно осведомился он.
У Джас задрожали пальцы. Врезать бы ему как следует! Зачем он ее пугает?
— Что вы нам исполните? — спросила судья-женщина.
Я прошептал:
— Песню и танец.
Дядька зевнул:
— Очень оригинально.
Зрители засмеялись, а судьиха шлепнула его по руке:
— Как ты себя ведешь! — А потом и сама фыркнула.
Я хотел улыбнуться — вроде бы я с ними заодно, но во рту у меня пересохло, и губы не слушались.
— Что вы будете петь? — спросила судьиха, когда стих шум.
Джас еле слышно проговорила:
— «Ты — мои крылья».
Судьи дружно застонали, дядька брякнулся головой на стол, а зал так и покатился со смеху.
Я взглянул на Джас. Она храбрилась, но я-то видел, что у нее слезы на глазах, и мне стало так тошно — втравил сестру, а ничего не получается. В глубине души я ждал — вот сейчас за нас вступится папа или мама выбежит на сцену и потребует: «Не смейте так поступать с моими детьми!» Но ничего такого не произошло.
— Ну давайте, начинайте...
Дядька испустил вздох, будто мы его уже достали, а мне вдруг расхотелось и петь, и танцевать. Слишком много это для меня значило, а эти люди — они ничего не понимают.
От прожекторов шел жар, как от печки, я весь взмок, футболка прилипла к телу. Казалось, она стала еще больше. Или я сам стал меньше. В общем, вид у меня был неважный. Мама огорчится. Мне было совестно, будто я подвел ее.
Диска с музыкой у нас не было, и никто не скомандовал нам, когда начинать. Вот мы и стояли. А все ждали. Кто-то свистнул. Мне не хотелось, чтоб мама с папой слышали этот свист, но запеть я не решался. Зал начал скандировать: «Долой, долой, долой, долой!» Джас уже дрожала всем телом. Не так все должно было быть, совсем не так! Все пошло наперекосяк, а как помочь делу, я не знал.
— Долой, долой, долой, долой!
Ужас поднимался в груди морской волной, что нахлынет внезапно на пляж и затопит все вокруг.
— Уберите эту парочку! — воскликнул вдруг дядька и взмахнул рукой, будто муху прогоняет. — Только время зря тратим.
— НЕТ! — громко сказала, нет, крикнула Джас, и в зале воцарилась тишина. — НЕТ!
Судьи удивленно глянули на Джас, а она бесстрашно посмотрела на них. Слезы высохли, дрожь прошла — она вдруг снова была моей сестрой, той, что качалась на качелях, улыбаясь небу и ничего на свете не страшась. А когда она перестала бояться, и я перестал бояться. И мы запели:
Ты улыбнешься, и дух мой взлетает.
Сила твоя меня окрыляет.
В небе парю я змеем воздушным,
Птицей свободной, хотя и недужной.
Стану я лучше, если ты лю...
Мы обошли того старика. Нот на пятнадцать-шестнадцать. Я не расслышал, как судья сказал: «Достаточно», потому что бегал в глубине сцены и махал крыльями, будто эльф, или птичка, или что другое летучее. Я сообразил, что Джас больше не поет, руки мои упали как две веревки, и возвращение назад к рампе показалось длиннее марафонской дистанции, а миссис Фармер говорила, что марафонская дистанция — это сорок два километра и сто девяносто пять метров и это не очень хорошо сказывается на коленных суставах.
— Никогда еще я не испытывал такого восторга и такого отвращения одновременно, — заговорил дядька-судья. — Это было восхитительно и ужасно. Потрясающе и кошмарно.
О чем он толковал — бог его знает, я особо не прислушивался. Я вглядывался в зал, хотел найти маму.
— Ужасная часть — это ты, — дядька ткнул пальцем в мою сторону. — По-твоему, ты танцевал?
Это был вопрос, но отвечать на него, похоже, не требовалось, и я просто пожал плечами. Дядька ухмыльнулся, скрестил руки на груди, и зрители захохотали.
— А ты, — продолжал он, указывая на Джас, — ты — потрясающая часть. Это было блистательно! Где ты так научилась петь?
— Мама научила, когда я была маленькой, — удивленно ответила Джас. — Только я пять лет не пела.
Дядька, прикрыв рот рукой, что-то прошептал женщине. Камеры наехали сначала на них, потом на нас. Зал затаил дыхание.
— Да, да, согласна, — сказала женщина.
— Мы хотим послушать песню еще раз, — сказал дядька, с улыбкой повернувшись к нам. Джас кивнула, я приготовился взмахнуть руками и взять первую ноту. — Без танца! И одна!
Джас в сомнении взглянула на меня, но я поднял большой палец. Лучше уж она одна пройдет, чем мы оба вылетим. К тому же я и без того знал, что она лучше меня поет, так что не огорчился. Вообще-то я классно пою, но Джас поет как ангел. Хорошо бы папа прислушался к дядькиным словам.
Судья показал на лесенку сбоку сцены, которая спускалась в зрительный зал. И я прошел туда и сел на ступеньку. Джас глубоко вздохнула... На сцене погасли все прожектора, кроме одного. Он бил Джас в глаза, и она все моргала. Судья опять скрестил на груди руки и откинулся на стуле. А судьиха подперла подбородок рукой. Джас шагнула вперед, прожектор последовал за ней.
— Если готова, начинай, — сказал дядька.
И Джас запела. Сперва тихо. Неуверенно. Но после пары строчек плечи у нее расправились, голос окреп и зазвучал ужас как красиво. Он парил в воздухе, как тот воздушный змей на пляже.
Джас пела каждой частицей своего тела — пела глазами, руками, сердцем. И когда она взяла последнюю ноту, весь зал вскочил. Судьи хлопали, зрители восторженно кричали, но громче всех — я. Я забыл, что я на сцене, что на меня смотрят сотни людей и среди них, быть может, мама и папа, забыл про телекамеры. Забыл обо всем, кроме Джас, кроме ее песни. В первый раз до меня дошел смысл слов, и я почувствовал отвагу в душе, будто в ней поселился тот звездный лев.
Песня закончилась. Джас слегка поклонилась — и зал взревел еще громче. Судьи указали на меня, а затем на середину сцены. Я поднялся. Я был совсем другим мальчиком. Мама должна заметить, как у меня распрямились плечи, как выпятилась грудь, будто волынка, которую шотландец надул гордостью.
— Ну что ж, песня паршивая, — начал дядька.
Зал загудел, но на этот раз он был на нашей стороне. Я усмехнулся, и Джас усмехнулась. Что там думали судьи — нас не волновало. Уже не волновало.
— Танец кошмарный. Да, юный Человек-паук, может, ты и супергерой, но петь не умеешь. Но вы, юная леди... Должен сказать, — он выразительно помолчал, — ваше выступление — лучшее из того, что мне сегодня довелось увидеть! (Аплодисменты.) Мы встретимся с вами в следующем туре. (Одобрительные вопли.) Без вашего брата, разумеется. (Смех.) Следующий! — выкрикнул дядька.
Пора было уходить. Я шагнул к выходу.
— Нет, — сказала Джас.
Я остановился и круто развернулся, а члены жюри вздернули брови.
— Что «нет»? — спросил дядька.
И Джас звонко отчеканила:
— Мы не встретимся с вами в следующем туре!
Зал ахнул. Дядька изумленно вытаращил глаза:
— Что за бред! Такой шанс выпадает только раз. Конкурс может изменить всю вашу жизнь.
Джас схватила мою руку и крепко стиснула.
— А если мы не хотим ее менять? — И она посмотрела — не на жюри, а в зал. Потом повысила голос, и я знал, к кому она обращается: — Я не стану выступать без Джейми. Я не брошу своего брата. Семья должна держаться вместе!
* * *
Мы ушли со сцены под нестихающий одобрительный гул. Девица с блокнотом качала головой, но все остальные участники конкурса обступили нас и восклицали:
— Потрясающе!
— Поздравляем!
Главным образом это, конечно, относилось к Джас, но, думаю, немножечко и ко мне. И это было классно. Я пожал протянутые руки (все до единой). И сам протягивал руку нашим почитателям — ну точь-в-точь как Уэйн Руни. Футболка сидела на мне как влитая, и я казался себе совсем взрослым. Наверное, все-таки что-то меняется, когда разменяешь второй десяток. Потом мы просто ждали конца представления. И молчали, потому что нас переполняло счастье, которое словами не выразить.
— Пойдем поищем Лео, — предложила Джас спустя час, когда со сцены ушел последний участник — мужчина, который исполнял оперные арии, стоя на голове.
Мы вышли на улицу. Там было темно и по-прежнему валил снег. Вошли в главный вход, а там с потолка свисают такие шикарные сверкающие люстры, будто огромные сережки с подвесками. И красный ковер, и золоченые перила, и весь театр благоухает сладостями и успехом. Я высматривал Сунью, и высматривал папу, и высматривал, высматривал, высматривал маму, а у самого рот как разъехался в улыбке от уха до уха, так и не съезжался обратно.
Мы проталкивались сквозь толпу, и все на нас смотрели, и кивали, и улыбались, потому что узнавали. Какой-то мужчина вскинул ладонь — «Дай пять!» — только я промазал. А какая-то старушка прошамкала:
— Я даже прослезилась!
Я ей:
— Отстаньте!
А Джас говорит:
— Спасибо!
Так это комплимент, что ли? А звучит погано. Джас выискивала в толпе зеленые космы, а я выискивал сияющие глаза. Вытянув шеи, крутя головами во все стороны, мы прочесывали фойе и вдруг ЗАМЕРЛИ на месте. Мы увидели их оба сразу. Метрах в двадцати от нас. Два лица, отвернувшихся друг от друга. Стоят и молчат. Как чужие. Не Лео и не Сунья — мама и папа.
— Мама! — крикнул я во все горло, но она не услышала. — Мама!!
В этом фойе кишмя кишел народ. Какой-то человек в клоунском гриме отпихнул меня в сторону.
— Ты был великолепен! — взвизгнула его жена и чмокнула в ярко-красный нос.
Встав на цыпочки, я старался разглядеть маму.
Черные сапоги.
Синие джинсы.
Зеленое пальто.
И руки.
Розовые, живые, знакомые руки сжимали черную сумку, теребили серебряную застежку. Руки, которые готовили обед, снимали любую боль, в холодные дни натягивали мне через голову свитер. Руки, которые укутывали меня одеялом. Руки, которые научили меня рисовать.
— Охренеть! — воскликнула Джас. — Она пришла!
Мы стояли и смотрели, а вокруг гудел театр.
Мама загорела. Возле глаз морщинки, которых я раньше не замечал. И она подстриглась. На висках проглядывали седые пряди, а на макушке — светлые «перышки». Она выглядела по-другому. Но она здесь. Я отряхнул футболку, одернул, привел в порядок рукава, но глаз с мамы не спускал — а ну как исчезнет.
Вдруг она заметила нас. Джас чертыхнулась. Я помахал, и мама покраснела и тоже подняла руку, но не помахала. Рука упала вниз. Мама что-то сказала папе, тот не обратил на нее внимания.
— Начинается, — прошептала Джас, прижав меня к себе.
Когда мы пробирались сквозь толпу, я все время чувствовал, как у нее ребра то поднимутся, то опустятся, то поднимутся, то опустятся.
Время ползло как черепаха и летело как сумасшедшее. Вот мы уже стоим перед мамой, и пространство между нами аж потрескивает, до того оно заряжено сотнями вспыхнувших чувств и переживаний. Я ждал, что мама меня обнимет, или поцелует в макушку, или хотя бы заметит мою футболку с пауком, а она только улыбнулась и потупилась.
— Привет, — сказал я.
— Привет, — ответила мама.
— Привет, — пробормотала Джас.
Я подался вперед и раскинул руки. Мама не двинулась с места. Но мне было поздно отступать. Надо было обниматься. Я шагнул к маме и обхватил ее руками. Подумать только, я доставал ей почти до плеча, а раньше-то был по грудь! Усохла, что ли, мелькнуло в голове. Глупость, конечно, но ощущение было именно такое. Мы постояли обнявшись — секунды две. Как я мечтал об этом мгновении! Но объятие вышло холодным и неловким. Я даже подумал о частях головоломки, которые не сходятся вместе, как ни надавливай на них.
— Хорошая песня, — сказала мама, отстранившись от меня. В этих словах ничего не было, как будто их написали тоненьким карандашом на большущем листе бумаги и внутри каждой буквы осталось слишком много пустого места. — У тебя большие способности.
Я сказал:
— Спасибо.
А мама добавила:
— И голос хороший.
Она обращалась к Джас, не ко мне. Я покраснел.
Все молчали.
Я хотел рассказать маме про мой гол, и про Хэллоуин, и про папину горелую курицу. Хотел рассказать про миссис Фармер, и про пиписьки в хлеве у Дэниела, и как я подружился с самой лучшей (не считая Джас) девочкой на свете. Если бы мама задала хоть один вопрос или хотя бы просто взглянула в мою сторону, я бы все сразу так и выложил. Но она стояла и разглядывала пол.
— Пошли отсюда, — наконец проговорил папа.
Когда мы выходили из театра, папа кое-что сделал, чего раньше не делал, — положил руку мне на плечо и сжал.
Тротуар обледенел, снежинки, пролетая под уличным фонарем, становились оранжевыми. Просигналила машина, это мимо промчался Лео (зеленая шевелюра над черным рулем) и скрылся в конце улицы.
— Кто это? — спросила мама.
Джас пожала плечами. Как ей объяснишь? Мама слишком много всего пропустила. Но она наверстает! Я ей помогу. Времени у нас впереди целая куча.
Папа вытащил из кармана ключи от машины, побренчал.
— Готова? — спросил он у Джас.
Та кивнула.
— Джейми?
Папа повернулся ко мне, и я расплылся в улыбке. Именно этого момента я так долго ждал!
Интересно, мама прямо сейчас позвонит Найджелу и скажет, что все кончено, и еще назовет его ублюдком?
— Что ж, надеюсь, скоро увидимся, — сказала мама.
Я решил, она имеет в виду — у нас дома, потому что она же была на своей машине, и сказал:
— Я с тобой поеду.
Джас втянула голову в плечи, словно на ее глазах собака выскочила на дорогу, а она не может ее спасти. Папа побледнел и зажмурился. Мама потерла нос. Я ничего не понимал. Чего это они?
— Я тебе дорогу покажу, — пояснил я.
А она спросила:
— В Лондон?
И тогда до меня дошло.
— Я пошутил, — сказал я и нарочно засмеялся, но каждое «ха-ха» жгло горло огнем.
Мама достала из сумки перчатки, натянула на розовые руки.
— Ну, тогда до свидания, — сказала она. — Рада была повидаться. Все у вас отлично.
Папа фыркнул. Мама поморщилась. Мимо пронесся автобус и ледяной кашей обдал голые ноги Джас.
— Возьми. — Мама вынула из сумки платок и протянула Джас, та непонимающе уставилась на него. — Ноги оботри!
Мама вдруг заговорила своим обычным голосом. Нетерпеливо. Немножко сварливо. Лучший на свете звук! Джас послушно принялась вытирать ноги.
— Ты чудесно выглядишь, — сказала мама, глядя на нее. Я выкатил грудь, красно-синяя материя оказалась прямо у мамы под носом. Она даже не взглянула. — Так похожа на свою сестру...
— Поехали, — поспешно сказал папа. — Снег, промокнем.
Мама кивнула.
— Скоро увидимся, — соврала она и тронула Джас за плечо, а меня потрепала по голове. — Вы молодцы.
Мама повернулась и пошла — брызги из-под черных сапог, полы зеленого пальто вразлет. Я не узнавал ее одежду. Наверное, новая. Интересно, когда она ее купила? В мой день рождения? Или когда мы играли в футбол? А может, когда у нас было родительское собрание?
И вдруг ни с того ни с сего я сорвался с места и бросился за ней вдогонку, лавируя между танцорами и певцами, между всеми этими людьми, такими счастливыми, румяными от мороза.
— МАМА! — истошно вопил я. — МАМА!
Она обернулась:
— Что, малыш?
Я чуть не крикнул: «НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК!» — но сдержался. Надо было сказать ей кое-что поважнее.
Мы стояли перед итальянским рестораном; оттуда вкусно пахло пиццей, и я, наверное, вспомнил бы, что с утра не ел, если бы у меня снова не скрутило живот. В ресторане смеялись посетители, болтали официанты и стаканы звенели, как бывает, когда чокаются. И горели свечи. Я подумал: хорошо бы оказаться там, внутри, а не торчать на темной холодной улице.
— Ты что? — снова спросила мама.
Я не хотел задавать этот вопрос — боялся услышать ответ. Но подумал о Джас, собрался с духом и выпалил:
— Ты завтра работаешь?
Мама смутилась. Запахнула пальто.
— А что?
Она как будто боялась, что я попрошу ее остаться подольше.
— Просто интересно.
Мама покачала головой:
— Нет. Я уже давно не преподаю.
Все вокруг закружилось. На ум пришел глобус на металлическом штыре, как он все крутится, крутится под чьей-то рукой.
— Значит, ты больше не работаешь у мистера Уокера? — спросил я, давая ей шанс ответить по-другому. Как я ненавидел собственное сердце, в котором отчаянно бились последние крохи надежды!
Мама снова покачала головой:
— Нет. Я сейчас не работаю. Я уезжала. Путешествовала. Найджелу для его книги нужно было провести некоторые исследования в Египте, и я ездила с ним. Вернулась только под самый Новый год.
Вот, значит, откуда загар.
Мама опять открыла сумку и достала четыре наших письма — два от меня и два от Джас.
— Я поздно получила их, — тихо произнесла она, как будто извинялась, как будто хотела, чтобы я сказал: «Это ничего, что ты пропустила родительское собрание, не страшно, что пропустила Рождество». — Я бы приехала.
Не знаю, правду ли она говорила.
У меня имелся еще один вопрос, и его-то задать было куда труднее. Мир закружился быстрее. Машины, люди, дома — все слилось в тошнотворный расплывчатый водоворот вокруг меня и мамы.
— Футболка... — начал я, внимательно изучая лужу на асфальте.
— Ах да. Я сама хотела сказать. — Мама улыбнулась. — Просто блеск! — И я улыбнулся в ответ, несмотря ни на что. Мама пощупала материю. — Славная маечка. Откуда она у тебя? Тебе очень идет, Джеймс.