Мерзавец

КЭТРИН
Я всегда любила лето в Нью-Гэмпшире. Когда мой отец впервые стал сенатором, он продал фермерский домик в Лоудоне, где я провела свои ранние годы, и перевёз нас в округ Колумбия на время школьного года. Но моя мама и я решили поехать на лето в домик на озере Уиннипесоки. Мой отец присоединялся к нам, летая между Нью-Гэмпширом и округом Колумбия на протяжении раннего лета, и оставался постоянно, когда Сенат уходил на летние каникулы. Он никогда не любил этот штат, несмотря на то, что политически был привязан к нему. Он приезжает сюда время от времени, но надолго не задерживается, так как постоянно летает в Нью-Йорк или в округ под предлогом политических и благотворительных событий.
Что же касается меня? Я очень люблю это место. Я плакала, когда он продал наш первый дом. Тогда он сказал, что ненормально вести себя так и привязываться к тому, что не имеет никакого значения («Это всего лишь чёртов дом, Кэтрин»), мне тогда было семь, поэтому я сказала, что никогда не буду привязываться к чему-то. Но не сдержала обещания. Этот летний дом стал моим самым любимым местом, и, наверное, ещё потому, что он был единственной связью с моей умершей мамой.
Так что приезжать сюда на всё лето не было такой уж плохой идеей, если, конечно, мой отец не начинал вести себя как последний засранец, раздавая всем команды. Он очень уважаемое лицо, занимающее высокую должность, выборы для него не такое уж и волнующее дело. Он думает, что просто делает благое дело. И он как всегда победит с большим отрывом на выборах, как было и раньше. И кроме того, между сессиями в сенате он не сможет прилетать сюда, поэтому я буду сама себе хозяйкой. Или была бы, если бы Колтер не нарисовался на горизонте.
Хотя до сих пор могу. Я понятия не имею, где сейчас Колтер. После того, что случилось в парке, он так и не вернулся домой той ночью. Откуда я знала? Я прислушивалась к каждому шороху. Тот факт, что он пошёл на попятную и снял каких-то девок после поцелуя со мной просто потому, что у него была эрекция, заставляет меня ненавидеть его. И когда Элла сказала, что он вернулся в Малибу на несколько дней, то извините меня, но я была ужасно рада.
Если мне повезёт, то, может быть, я больше его никогда не увижу.
Проблема только в том, что я всё ещё чувствую прикосновение его губ к моим. Моё тело жаждет его, и от этого мне противно.
Мне всего лишь нужно сосредоточиться на чём-то другом. Например, как же хорошо снова вернуться в своё любимое место на всё лето. Я люблю его: эти красиво выкрашенные белой краской стены, этот чистый бодрящий воздух. Люблю это крыльцо и этот небольшой балкон в моей спальне, где я всегда что-то рисую в тишине и спокойствии. Я хочу провести это лето в одиночестве. Без Колтера или Эллы, так как это место принадлежит только мне и моей матери. Не хочу портить свои воспоминания о ней.
И точно не хочу видеть здесь Колтера по той причине, что, когда я смотрю на него, он всегда напоминает мне о той ночи. Не хочу его, потому что он всегда пробуждает во мне страсть и похоть. Особенно похоть. Это до слёз смешно и неуместно не только потому, что он собирается стать моим сводным братом. Это смешно и неуместно оттого, кто такой Колтер Стерлинг. Он грубый и язвительный мерзавец, который не может удержать свой член в штанах.
И проблема в том, что я не могу перестать думать об этом мерзавце.
Не могу перестать думать о том поцелуе в парке, как губы Колтера с неимоверной страстью накрывали мои, его касания, напор. Только одна мысль об этом посылает дрожь по спине, поэтому мне необходимо думать о другом. Но я на инстинктивном уровне хочу его. Я не должна хотеть такого парня: пошлого, глупого, заводящего интрижки на одну ночь. Не должна хотеть этого мерзавца даже в плане секса.
Но как всегда есть одна проблема, он просто-напросто запудрил мне мозги. Потому что именно с той ночи я не могу перестать думать о сексе.
Я должна выбросить Колтера из головы и провести эту неделю только для себя. До вечера пятницы я избавилась от компании Эллы и отца, от этих влюблённых подростков. Я даже не хочу думать об их свадьбе и слышать это «милое» оживление Эллы. И также не хочу сталкиваться каждое утро с Колтером в ванной. Возможно, он решит остаться в Голливуде и не приедет с ними в пятницу вечером, ведь в субботу у нас завтрак с блинчиками.
Я замерла с карандашом в руке. Субботний завтрак с блинчиками — ежегодная традиция, этот неубедительный PR-ход мой отец устраивает в начале лета в том мама-и-папа кафе в городе. Мы ели блинчики и улыбались, а он целовал детей и говорил, насколько значимо для него это место.
«Кэтрин, — неизбежно спрашивал репортёр. — Делает ли он так дома? — и я улыбалась, держа вилку с наколотым кусочком блинчика. — Когда я не в школе, он делает это каждую субботу. Блинчики и горячее какао: так же, как и когда я была ребёнком».
Я, блядь, ненавижу блины.
Кажется, я потерялась в своих мыслях, угольный карандаш всё ещё двигался по странице альбома для рисования, а я утопала в этом звуке, что был своего рода медитацией для меня. Да, искусство было моим наркотиком, чтобы забыть всё плохое. Я стала заниматься им после смерти моей мамы, в шкафу в спальне у меня есть коробка, наполненная этюдами и картинами с того времени.
Стук в дверь выдернул меня из мыслей. Я тут же закрыла свой альбом для рисования и сунула его под матрас.
Роуз стояла на пороге, одетая в платье и фартук. Она другая причина, почему это место чувствовалось как дом. Роуз смотрела за мной до того, как мы переехали в округ Колумбия, и работала у нас каждое лето после. Также эта женщина заботилась о моей маме, когда та заболела. И после смерти моей мамы она была той, кто гладил мои волосы и мягко говорил со мной, когда я рыдала, растянувшись на подоконнике в библиотеке и устроившись головой у неё на коленях.
Когда посмотрела на неё, то испугалась, что она поймёт, чем я занималась. Бросила взгляд на постель, как будто бы альбом, заполненный рисунками обнажённого Колтера, может каким-то образом выпрыгнуть из своего убежища под матрасом и показать себя во всей красе. Но, конечно, он спрятан.
— Кейт, — проговорила она, теребя пальцами свой фартук. — Уже два часа дня. Тебе не пойдёт на пользу сидение в своей комнате.
Я пожала плечами.
— Я просто рисую.
Она качает головой и цокает языком:
— Я пеку булочки с корицей и хлеб. Ты просто обязана поесть. От тебя скоро останутся одна кожа да кости.
Я засмеялась:
— Роуз, я набрала вес во время выпускных экзаменов. И да, я скоро в джинсы не влезу, если буду так есть, — но всё-таки следую за ней вниз.
Она неодобрительно покачала головой и снова цокнула языком.
— Ну да, такая толстая, что прямо из штанов выпадаешь, — бормочет Роуз. — Ох, уж эти современные дети.
— А что мы? — спрашиваю я, выдвигая стул, который стоит у огромного стола на кухне.
Мраморная поверхность вся усыпана мукой и пекарскими штучками. Роуз достаёт что-то из тумбочки, а затем передо мной оказывается огромная — практически размером с мою голову — свежеиспечённая булочка с корицей, политая глазурью.
— Ешь, — командует она. — В моё время были худыми из-за того, что не могли купить себе еду.
— Конечно, мамочка, — мне не нужно повторять дважды, чтобы съесть гигантскую коричную улитку. Мокнув палец в глазурь, я сунула его в рот, мои глаза непроизвольно закрылись. Боже, как же вкусно, она ещё тёплая из духовки и намного лучше, нежели та магазинная хрень.
Когда я открыла глаза, Роуз смотрела на меня, ожидая вердикта.
— Ну?
— Что «ну» Роуз? — спросила я, ухмыляясь.
— Юная леди, вот только не нужно этого сарказма.
— Это просто потрясающе. Конечно, ты как всегда на высоте.
Её лицо озарила улыбка, и она снова занялась тестом.
— Ты будешь виновата в том, что я начну появляться на первых страницах газет с заголовками «Дочь сенатора жирная», — говорю я, запихивая большой кусок себе в рот.
Роуз фыркает и указывает на меня скалкой. Она выглядит немного угрожающе, её седые волосы собраны в пучок, а очки немного сползли на носу.
— Чтобы больше я не слышала с твоего рта таких слов, Кейт Харисон.
— Что?
— Ты прекрасно поняла, о чём я. Это дурацкое слово. Жирная.
— Просто говорю о том, что будут болтать СМИ, — защищаюсь я.
Она снова поворачивает ко мне свою голову.
— Ты говоришь, как та женщина, — «та женщина» — PR-менеджер моего отца. Думаю, официальный термин — директор по связям. Мона. Роуз прекрасно знает её имя, но предпочитает не произносить его. — Та женщина, которая одевает тебя и говорит всякую ерунду.
Уже представляю, что скажет при встрече Мона, увидев меня снова, и уже слышу, как она говорит «тотальная катастрофа». Я просто картинка для моего отца на обложки газет и журналов. Мне бы хотелось увидеть её лицо, если она узнает, что Колтер показал мне не только средний палец.
— Ты прекрасно знаешь её имя, Роуз, — говорю я. — Мона.
Она продолжает раскатывать тесто:
— Ты становишься всё больше и больше похожей на неё, знаешь?
— Правда? — переспрашиваю, мой рот полон, а я представляю себе Мону: высокую и худую, с огненно-рыжими волосами, подстриженными в идеальный боб, вечно одетую в костюм, подогнанный под её модельную фигуру. — Я совсем не выгляжу как Мона.
Роуз принялась добавлять корицу в тесто и снова раскатывать его.
— Нет, не как Мона. Не глупи. Ты похожа на свою маму.
— Моя мама была элегантной и безупречной, — говорю. — Я полная противоположность этого. Я стараюсь быть изысканной. Но после фото в газете...
Роуз ещё не упоминала о них. Но я знаю, что она уже видела их. Она не отрывается от теста, но я уверена, что на её лице улыбка.
— Я видела тебя с тем мальчиком, новый...
— Новый сводный брат.
Она лепит булочки, а затем выкладывает их на противень. Это уже второй противень булочек с корицей, и боюсь, что они все предназначены для меня.
— Сводный брат. Я думала, ты его позовёшь с собой.
— Ты уже встречалась с Эллой? — спрашиваю я. Интересно, а если мой отец уже привозил сюда Эллу. Интересно, как долго он держал свой секрет в тайне.
Роуз поджимает губы:
— Это, конечно, было новостью и для меня. Хотя ничего удивительного, что я не знала об этом.
— Она крутая звезда.
Роуз приподнимает брови:
— Ещё бы. Ты же знаешь, какие у твоего отца политические мотивы.
Я фыркаю, в то время как Роуз засовывает противень в печь:
— Они приедут завтра, ты же знаешь.
— Хорошо, — говорю я сквозь стиснутые зубы. Не хочу видеть эту парочку. Но ещё больше я не хочу видеть Колтера.
— Кхе-кхе, — кашляет она, чтобы привлечь моё внимание. — Так вот почему ты здесь, хотелось побыть подальше от всего этого, — она поворачивается ко мне, её руки на бёдрах. — Ты же знаешь, что я не очень рада видеть целыми днями тебя, сидящую в своей комнате. Она не станет заменой твоей матери.
— Это не так, — протестую. Я уже не та маленькая девочка, которая верит в сказки и будет рада этой суке. Я раздражена и зла на своего отца, он лицемерный и лживый, вечно диктующий, как мне жить.
Кроме той ночи с Колтером.
— Ну, так что?
— Ничего, — не могу рассказать ей о том, что произошло с Колтером. Этого больше не повторится. Не стоит это повторять в любом случае.
Роуз смотрит на меня.
— Убирайся из дома, — командует она. — Иди и развейся со своими друзьями. Джо тут телефон чуть не оборвала, всё спрашивала о тебе. Ты не отвечаешь на её сообщения и звонки.
Джо — подруга моего детства, которую я вижу каждое лето, приезжая домой. Мой отец ненавидит её, потому что она не «одна из нас», что на самом деле значит, что Джо ходит в обычную школу. Он даже как-то закрыл меня дома на две недели из-за дружбы с ней, пока Мона не сказала, что это может рассматриваться как элитарность, что я бросаю друзей детства, потому что они выходцы из рабочих. Я избегаю её, потому что она захочет узнать пикантные подробности о моей новой семье, а я не хочу выкладывать сплетни на тарелочку.
— Я позвоню ей.
Роуз протянула мне телефон и вышла из кухни:
— Мне надо заняться стиркой. Иди повеселись. Будь нормальным ребёнком.
— Я больше не ребёнок, Роуз, — говорю я, пятясь назад. — Я уже взрослая. Уже в течение месяца.
— Иди уже, — кричит она. — Ты можешь побыть взрослой, когда приедет твой отец.
Я пролистала историю вызовов в поисках номера Джо. К чёрту быть взрослой. До сих пор единственной хорошей вещью в совершеннолетии была, ну, ночь с Колтером.