Мерзавец

КОЛТЕР
Придурок сенатор бросил газету на стол. На первой странице красовалось фото Кэтрин и меня, где мы тычем средними пальцами друг другу в лицо, взгляды сердитые, губы приподняты как в оскале, и заголовок гласит: «ХАРИСОН И СТЕРЛИНГ ОБРУЧЕНЫ: ПРОТИВОСТОЯНИЕ ДЕТЕЙ!»
Кэтрин подбежала ко мне, её лицо тут же побледнело. Она не смотрела на меня, так как была поглощена статьёй. У меня даже появилось желание достать свой телефон и сфоткать её бледное лицо, а также лицо сенатора, у которого оно было почти фиолетового оттенка.
— Это действительно лестный снимок, однако — говорю я. — Ну, для меня. Но это не оправдывает Кэтрин.
И это была ложь. На фото её зубы были почти обнажёнными, да и выглядела она практически дико. Я не должен быть таким повёрнутым на этом прямо сейчас, но, чёрт, находясь здесь, смотрю на то, как она реагирует, и это заставляет мой член изнывать от боли. Это, конечно, не лучшая ситуация для дочери сенатора Придурка. А он выглядит так, будто у него случится сердечный приступ. Моя мать кинула короткий взгляд на меня, и я точно уверен, что прямо сейчас она уже обдумывает, как урезать мой трастовый фонд.
— Колтер, — предупреждает Элла.
— Что, чёрт побери, вы двое о себе возомнили? — сенатор ударяет кулаком по столу, в результате чего газета подпрыгивает, а его голос переходит на крик.
Я смотрю на Кэтрин, но она так и не смотрит на меня.
— Милый, — говорит Элла.
— Это не так плохо, как выглядит, — говорит Кэтрин, её голос звучит тихо.
— Не так плохо, как выглядит? — сенатор снова сжимает кулак. Этому чуваку серьёзно нужно задуматься о медитации или о чём-то таком. Слишком нервный парень. Если бы он не говорил, то я бы точно не был уверен, дышал ли. — Скажи мне, как именно, ты думаешь, это выглядит для дочери сенатора Соединённых Штатов Америки, красующейся на первых страницах газеты и показывающей средний палец сыну его невесты?
Ну, это намного лучше, чем заголовок «Дети сенатора трахаются, где только пожелают». Но я придержал язык за зубами. И мысленно поздравляю себе за такое терпение к окружающим.
Кэтрин удивила меня тем, что снова заговорила:
— Я хочу сказать, что это же не первая полоса. Всего лишь первая страница раздела светской хроники. И это же Post (прим.: Вашингтон пост (англ. The Washington Post) — американская ежедневная газета), так что...
Клянусь, держался из последних сил, но у меня не получилось, и я засмеялся. Сенатор тут же обратился ко мне:
— Эй, ты. Думаешь, это весело?
Я закатил глаза:
— Боже. Это же всего лишь бумага. Не долбаный же конец света всё-таки.
Он обошёл стол, а я так и остался стоять на месте, не веря в то, что этот мужик реально не сможет держать всё дерьмо при себе. Я участвовал по меньшей мере в двадцати ещё более ужасных скандалах. Но, когда он хватает меня за ворот рубашки, я начинаю выходить из себя.
— Не долбаный конец света? — повторяет он мой вопрос, в его глазах злость. — Ах ты, маленький сукин сын. Твоя мать, может, мягкий человек, раз даёт тебе деньги на одежду и наркотики, но ты не имеешь никакого права появляться в моёом доме и...
Я отталкиваю его руки:
— Ты хочешь в этом разобраться, Папочка, — говорю я, чувствуя, как нарастает отвращение. — Так вперёд.
— Прекратите! — кричит Кэтрин. Да, кричит. Что заставляет её отца перевести взгляд на неё, и, если судить по его выражению лица, он не ожидал такого.
— Что ты только что сказала? — переспрашивает он.
— Думаю, мы все должны успокоиться, — говорит Элла, стоя у дальнего конца стола. — Бен, Колтер не твой ребёнок, а мой, и я лучше знаю, что для него...
— Ох, Элла, уволь, — поднимаю руки вверх.
— Я не желаю слышать, как ты зовёшь свою мать по имени, словно она одна из твоих подружек, — тявкает сенатор.
— Тебе не кажется, что это не твоего ума дело, а? — спрашиваю. — Я не один из твоих подчинённых, так что не нужно указывать.
— Бен! — кричит Элла. — Я сказала, это мой ребёнок. Колтер и я так общаемся. И ты не должен менять этого, давая указания.
— Твой ребёнок уже взрослый, — отвечает сенатор, его голос становится выше. — Не малыш. И время объяснить ему, как себя нужно вести в таком возрасте. Вы двое уже взрослые и...
Кэтрин снова вопит, прикрывая руками уши.
— Святое долбаное дерьмо, — кричит она.
— Кэтрин Ева Харисон, — проговаривает Сенатор. — Не упоминай Бога всуе в этом доме.
— Я не могу уже слышать всю эту хрень! — орёт она. — Да, Колтер и я слегка повздорили. Да, это теперь в газете. Да, это дойдёт до парламента. Мне жаль, что таким образом объявили о твоей помолвке. И если уж ты решил поговорить об эгоистичных чертах характера, то давай поговорим. Понимаю, ты замотался и всё такое — дом — работа, работа — дом — но мог бы мне рассказать об Элле? Не знаю, ты хотя бы мог мне сказать о том, что собираешься снова жениться? — Кэтрин задавала эти вопросы, в то время как её голос дрожал.
Я сделал шаг назад, скрещивая руки на своей груди, самодовольная улыбка тронула мои губы. Передо мной стояла уже не та маленькая папина дочка. Я просто не мог поверить тому, как она яро выражала свою точку зрения отцу.
— Думал, ты будешь рада услышать это дома, — вдруг начинает обороняться он.
— Да, папочка, видишь, как я радуюсь, — отвечает она. — Знаешь, каково мне было, когда я пришла и увидела вас троих в дверях. Уверена, что так говорят во всех родительских книгах. Найти слабое место, на которое можно надавить, да?
— Я принял решение, которое было более подходящим для...
— Ты держал эти отношения в секрете! — прикрикнула Кэтрин. — Ты хоть понимаешь, как по-идиотски себя вёл? Ты собирался ударить Колтера на грёбаной кухне! Так ты ещё не видишь, кто тут из нас эгоист? Мама бы ненавидела того человека, которым ты стал, и тебе это прекрасно известно.
Как только она произнесла слова о своей матери, все словно затаили дыхание. Сенатор тут же побледнел.
Кэтрин продолжила.
— Ты привёл их, — она не посмотрела на меня, просто указала в нашу сторону, — в летний дом, наш дом. Её дом.
— Она умерла! — крикнул сенатор. — Твоя мать мертва уже чёртовы четыре года.
— Не могу об этом говорить, — ответила она, глядя на сенатора с разочарованием, и прошла мимо меня, не удостоив взглядом.
Всё ещё стою, даже не смея произнести хоть слово. Сенатор склоняется над столом, опустив ладони на гладкую поверхность и при этом склонив голову. Я злюсь на него, потому что чувствую, как сейчас плохо Кэтрин.
Элла смотрит на меня с выражением боли на лице.
— Колтер... — начинает она.
Но я прерываю её, она просто скажет сейчас какую-нибудь чушь, а мне этого не хотелось.
— Да похуй на это дерьмо, — говорю. — Я ухожу.
Я мчусь, переступая через две ступеньки, в свою комнату, где лежит мой бумажник, но меня интересует только одно, не уехала ли уже Кэтрин. Зайдя в комнату, хватаю кошелёк и сигареты, и, выйдя из неё, я замираю возле дверей комнаты Кэтрин. Они немного распахнуты, но я по-прежнему стою на месте, не решаясь войти. Затем дверь открывается, и я сталкиваюсь лицом к лицу с удивлённой Кэтрин.
Сначала я думаю, что она рада меня видеть, но следующие слова говорят об обратном:
— Серьёзно, Колтер, мне не нужно сейчас это дерьмо. Я не в настроении. Я просто хочу убраться отсюда.
— Нужна компания?
Её брови ползут верх:
— Ты это так шутишь?
— Я не какой-то там последний мерзавец. Правда, — отвечаю в свою защиту. Я не такой уже и плохой парень, вот что хочу сказать. Просто, когда она поблизости, я начиню вести себя как мудак.
— Ты что, пытаешься включить роль заботливого брата?
— Я просто хочу убраться отсюда, — возражаю я уклончиво.
— Прекрасно, — она забрасывает сумку себе на плечо, и я следую за ней к входной двери. Возле ворот нас встречают три фотографа, как только они видят нас, тут же направляют объективы в нашу сторону.
Кэтрин только тяжело вздохнула, но всё-таки зашагала дальше.
— Им что, нечем заняться?
— Колтер, Кэтрин, вы действительно так ненавидите друг друга? Можете рассказать нам, что вас связывает?
— Занимайтесь своим делом, — отвечает она. — Серьёзно. Посмотрите, мы стоим здесь, разве нет? Почему бы вам не сделать наше фото, где мы не убиваем друг друга. Мы друзья. На этом всё.
Обвиваю её плечи рукой.
— Улыбнись, — шепчу я, Кэтрин тут же смотрит на меня, а затем выдавливает из себя милую улыбку.
Фотографы закатывают глаза, а мы стараемся идти быстрым шагом по тротуару ещё два квартала, прежде чем кто-то из нас заговорил. Затем Кэтрин смеётся. Звук такой светлый и мелодичный. Я с удивлением смотрю на неё, потому что не думаю, что за два года в Брайтоне слышал её искренний смех. В этот момент она была весёлой, но в школе сама серьёзность. Она всё продолжает смеяться, в этот раз уже хватаясь за живот и вытирая слёзы с глаз.
Кэтрин наконец-то остановилась и посмотрела на меня:
— Что? Ты пялишься.
— Ты смеялась как человек, который сошёл с ума.
— Мой отец возненавидит то фото, знаешь, — говорит она. — Думаю, мы должны подождать, пока это просочится в СМИ. И тогда его пиарщику будет, что сказать.
Я пожал плечами.
— Думаю, мне плевать, что на это скажет твой долбаный папочка, — мы все также продолжаем идти, но понятия не имею куда. Я вытянул пачку сигарет, а затем заметил сверлящий взгляд моей спутницы. — Хочешь? — спрашиваю я.
Кэтрин покачала головой:
— Почему бы тебе не вернуться в Голливуд или куда-нибудь ещё на лето? У моего отца теперь есть весомый аргумент, почему ты не должен ехать в Нью-Гэмпшир, думаю, так будет разумней сделать. Ты же не хочешь терпеть всё это дерьмо целое лето?
— Трастовый фонд, — говорю я. — Элла держит его, и если я уйду, то останусь без гроша. Это правда, что дом в Нью-Гэмпшире твоей матери?
Она пожимает плечами.
— Это было её любимым местом. Мы жили на ферме в Лоудоне, когда я была ребёнком, но затем мой отец продал её и купил дом у озера, поскольку остальную часть года собирался пробыть в округе Колумбия. Моя мать любила Нью-Гэмпшир, поэтому, даже если мы проводили там только лето, это было её местом.
— А теперь он решил повезти туда Эллу. Это самый отвратительный поступок.
— Это ничего, знаешь? Небольшое дело, — могу сказать, она чего-то недоговаривает. — Элла кажется хорошей. Эм, я хочу сказать, это странно, что ты называешь её по имени.
Мы стоим у входа в метро.
— Ты имеешь в виду вместо дорогой мамочки? — спрашиваю. — И куда, чёрт побери, мы идём? — мне снова захотелось курить, хоть я и курил десять минут назад. Рядом с Кэтрин я всегда напряжён. Или это из-за того, что я рядом с ней, её рука касается моего плеча. Возможно, потому что я не хочу больше притворяться.
— Не знаю, — отвечает она. — Я просто хотела убраться куда-нибудь. У меня даже не было никаких планов.
— Ты не кажешься спонтанной девушкой, — усмехаюсь. — И я не собираюсь ехать в дом твой мамы, знаешь. Если ты, конечно, этого не хочешь, — говоря ей это, я даже не знаю, хочет ли она это знать или нет.
— Откуда тебе знать, какая я? — спрашивает она, морща нос. — Я же сказала, мне всё равно. Не хотелось бы говорить о ней.
Мы заходим в метро, болтая о всякой ерунде. Кажется, сейчас она немного успокоилась, я рассказываю ей истории о друзья моей матери, звёздах Голливуда, и как их снимки попадали на первые страницы журналов. Она смеётся, и это музыка для моих ушей.
— Где мы, чёрт возьми? — говорю я, когда мы выходим на одной из остановок.
Кэтрин пожимает плечами:
— Понятия не имею. Но точно знаю, что очень далеко от того чёртового дома. Есть планы получше?
Я поднимаю руки вверх в знак капитуляции:
— Что только пожелаешь, Принцесса.
Она игнорирует меня, и мы направляемся в парк. Я абсолютно ничего не знаю об округе Колумбия, поэтому у меня никаких догадок о том, где мы сейчас находимся, не то что в Нью-Йорке или Голливуде. Но она выглядит так, будто знает, куда идёт, и я следую за ней, не говоря ни слова. Мы на самом деле поладили, и впервые с тех пор, как я её узнал, мне с ней очень интересно зависать.
— А ты не такая уж и плохая, Принцесса, — говорю я. — Хочу сказать, что ты не ведёшь себя как сука.
Она смеётся:
— Не могу поверить, что ты меня так назвал.
— Сукой? — переспрашиваю я. — Ты же знаешь, что это шутка. Не принимай это дерьмо так близко к сердцу, дорогуша.
— Интересно, все люди думают, что я сука?
Честный ответ — да, но я пожимаю плечами:
— Кого волнует, что они думают?
Кэтрин оборачивается и смотрит на меня:
— Ну, это намного лучше, чем быть избалованным придурком.
Я улыбнулся.
— Кто бы говорил, Гарвард, — сейчас мы находимся в безлюдном месте, вокруг слишком много деревьев. Я вытаскиваю самокрутку, и Кэтрин бросает на меня взгляд.