ЗАКЛЮЧЕННЫЙ

ЧОНГУК.
Шоссе темное и движение не особо плотное. Перевозка в модифицированном фургоне. Черный. Лобовое стекло тонированное, заднее — нет. Они решили ехать в восемь вечера, чтобы избежать пробок. Я сижу на пассажирском сидении, рядом со Стоуном, который ведет ворованный джип «Чероки» с упорством. Мы едем на четырех машинах.
Ветер хлещет мои волосы через открытое окно. Может ли она чувствовать меня здесь? Знает ли она, что я еду за ней?

По сравнению с захватом броневика, захват тюремного транспорта — это пара пустяков. Мы пристраиваемся перед ними, вместе с шифратором, чтобы блокировать их радиосигнал. Это огромная гребанная установка в багажнике, и она работает только на расстоянии шести метров, но выводит из строя все коммуникации.
Мы сразу же замечаем машины без знаков, и ребята начинают действовать.
Несколько выстрелов. Несколько пробитых шин. Они вихляют.
После этого тюремный транспорт становится легкой добычей, но мы должны быть быстрыми, чтобы избежать погони. Стоун заставляет их съехать с дороги. Ключ в том, чтобы сразу же вывести машину из строя.
Они с Крузом выпрыгивают и оббегают машину с разных сторон, бешено стреляя, чтобы шокировать, и грубо вытаскивают охранников из машины. Но все, о чем я могу думать, — это Лиса, напуганная, не понимающая происходящее.

После того как водители обработаны, Стоун освещает заднюю дверь, и я сокрушительным ударом открываю ее. И вот она. Одна. Руки в наручниках. В оранжевой тюремной форме.
Я захожу внутрь.

— Детка.

Она встает.
— Чонгук, — говорит она, с рыданием в голосе. — Ты пришел.

— Конечно, я пришел.

Я хватаю ее лицо и страстно целую, как изголодавшийся мужчина, коим я и являюсь.
— Я не знал, что ты была здесь. Я думал, ты была дома.

— Нет времени, — говорит Стоун.

— Лиса, — говорю я. — Ты хочешь этого? Ты хочешь пойти со мной?

Она поднимает брови.
— Посмотри, где я.

— Нет, я не хочу быть лучшей альтернативой, чем тюрьма. Мы можем найти способ вытащить тебя, детка. Я лучше потерплю неудачу, прежде чем позволю тебе отсидеть. То, о чем я спрашиваю, ты хочешь пойти со мной? Быть со мной? Как было до этого.

— Да, — говорит она, звуча почти счастливо, почти смеясь. — Да!

Вдалеке слышен вой сирен. Круз звенит горстью ключей. Я тяну ее на руки и прыгаю вниз. Стоун удерживает дверь открытой. Я несу ее на заднее сиденье и пристегиваю нас, все еще держа на моих коленях. Потому что я не позволяю ей уйти. Стоун за рулем, Круз вынимает ружье.

— Ситуация становится дерьмовее, — говорю я.

Она смотрит мне в глаза. Лиса доверяет мне свою безопасность, и я защищу ее. Она вцепляется в мою футболку своими скованными руками, потому что Стоун едет чертовски быстро.

— Три минуты, — говорит Круз. — Мы могли бы справиться лучше.

Имея в виду, что мы могли бы избежать погони.

— Это называется гребанное планирование, брат, — говорит Стоун.

Лиса не слушает.
— Я не могла позвонить тебе, — говорит она, плача.

— Я знаю, детка, — отбрасываю ее волосы в сторону.

— Они прослушивали мой телефон, следуя за мной. Но я знала, что ты этого не делал.

Я прижимаюсь своим лбом к ее, чувствуя себя дерьмом, что не доверял ей.
— Теперь ты никуда не денешься, — говорю я.

ЛИСА.
Я сижу в башенке отеля «Брэдфорд». Чонгук снял с окон доски и вставил стекла, и теперь в окна дует летний бриз. Отсюда я могу видеть дома за домами, заколоченные руины окрестностей, одни выглядят сгнившими, другие выглядят так, как будто какой-то разгневанный бог разрушил их своим огромным кулаком. Зелень прорастает в неожиданных местах, природа пытается восстановить это пространство, превратить его во что-то иное. Красота здесь дикая и темная.
И она наша.

Сначала казалось таким странным, что такое внешне разрушенное место как «Брэдфорд», может ощущаться таким уютным внутри, но спустя четыре месяца больше так не кажется. Оно просто ощущается как дом.

Я положила подушки по краю, по одной стороне этой круглой комнаты, и часами могу лежать здесь, свернувшись калачиком, отрываясь от страниц своей книги, чтобы понаблюдать, как белочки прыгают между ветками деревьев. Я также поставила здесь стол и стул для работы.
В моей старой комнате в общежитии единственной зеленью, которую я видела, был маленький клочок низкорослой травы во дворе. Здесь лоза покрывает все здания, словно одеялом. Даже отель увит ею. Это
место наполнено дикой природой, включая людей, которые живут здесь. Они также красивы одной и той же природной силой, как и эти каменные стены.

Нейт разрывается между этим местом и своей фермой. Он пытался построить там свою жизнь, но и оставить позади свою команду он тоже не может. Мне нравится разговаривать с ним, когда он здесь. Мне кажется, он чувствует облегчение, когда мы беседуем. Ему все еще некомфортно от осознания того, что Чонгук удерживает меня в плену.
Но я не скажу ему, что не хочу бежать.

Стоун по-прежнему иногда смотрит на меня так, как будто хочет, чтобы я ушла. Но мы заключили своего рода перемирие. В любом случае я думаю, убийственный взгляд его глаз направлен не на меня лично. Сейчас он одержим идеей поиска других мальчиков. Мы все этого хотим, но это долгий путь, полный тупиков.

У нас с Чонгуком большая личная спальня на четвертом этаже, и теперь эта комната — моя библиотека.
Ну, надо же мне где-то хранить книги.
   Я слышу шаги позади себя, и улыбка появляется на моих губах. Книга приземляется на соседнюю подушку. Удовольствие наполняет меня при виде старой, потрепанной обложки. Одна полка уже заставлена книгами, которые Чонгук принес для меня.

— Что это? — спрашиваю я.

— Открой ее, — говорит он, с каким-то новым напряжением в голосе. Я смотрю на него с любопытством. Он смотрит вниз на меня, карие глаза насторожены.

До этого он принес мне Хемингуэя и Стейнбека — классиков. Принес любимые книги моего детства: Мадлен Ленгль и Синтию Войт. Новые триллеры и детективы в мягком переплете, сотни и сотни страниц, заполненных чернилами. Я люблю их все до единой, так что не понимаю его нервозность.
Я беру книгу и смотрю на обложку. Ничего, кроме выцветшей ткани. Ни заголовка. Ни автора. Это не особо удивительно. Обычно со старых книг чернила выцветают.
Я открываю книгу. Внутри ничего нет. Нет титульного листа.
Переворачиваю страницу. По-прежнему ничего.
Она пуста.
Я смотрю на него с застывшим в глазах вопросом: «Для чего это?»

— Это твое, — он прочищает горло. Он смотрит вниз, и когда наши глаза встречаются, его взгляд пронзает меня. Я помню, как он смотрел на меня в первый день, в коридоре тюрьмы, как будто мог заглянуть внутрь меня, прямо в сердце. Он пугал меня. Он все еще пугает меня, но по-другому.

— Я не…

Он качает головой, сосредоточив свой взгляд на мне.
— Это твоя книга, Лиса. Ты расскажешь свою историю.

Он хочет, чтобы я написала свою историю. И он не согласится ни на какую выдумку. Он хочет чистую правду. Неприкрытую.
Он всегда этого хочет.

***
Я смотрю на пустую книгу, лежащую на полу. Проходят дни, прежде чем я поднимаю ее и кладу себе на стол. Еще неделя, прежде чем я открываю ее и смотрю на первую пустую страницу. Еще две недели, прежде чем я в состоянии написать абзац.
И тогда шлюзы открываются.
Я так много хочу рассказать о моей матери. Про все те дни, когда я ждала ее, а она никогда не приходила за мной. Про забытые дни рождения, про торт, который она сделала на мой шестой день рождения. Или про пятидолларовую купюру, которую она оставляла мне каждый раз, когда уходила за дозой. Даже когда она оставляла меня и уходила за наркотиками, она хотела, чтобы у меня была еда. Про то, какой у нее был вид, когда мой отчим умирал на полу, наполненный одновременно мольбой и покорностью.
Мои пальцы едва могут угнаться за моими мыслями, и очень скоро половина книги написана. Однажды, лежа в постели, я прочитала несколько фрагментов Чонгуку. Это ощущается странно, но одновременно хорошо.

— Это потрясающе, — говорит он.

— Ты непривередливая аудитория.

Он хватает меня за волосы и заставляет взглянуть ему в глаза.
— Чертовски замечательно.

Я улыбаюсь.
— Помнишь вводную историю, которую ты написала для газеты?

— Это была полная фигня, — говорит он.

— Что? — Я ударяю его по здоровому плечу, и он хватает мое запястье, переворачивая меня и прижимая под себя.
— Полное дерьмо. Какая-то чушь о занятиях в колледже.

Я смотрю вверх на него, чувствуя себя такой совершенно беспомощной и закрытой. Думаю, я никогда от него не устану.
— Газета была для заключенных.

Улыбка появляется на его губах.
— А кем, по-твоему, ты являешься? Я удерживаю тебя здесь. Ты не можешь уйти.

Он достаточно самодовольный, чтобы заставлять меня иногда ненавидеть его. Но он прав в одном. Я одна из них. Не только потому, что я здесь, с Чонгуком. Я тоже была в тюрьме, даже если Чонгук вытащил меня оттуда.

— Это была долбаная зарисовка, — продолжает он, терзая меня.
— Ты заставляешь всех нас надрывать животы, а сама пишешь о том, что не можешь решить, что тебе надеть на занятие.

— Прости, — говорю я. Я раздражена, потому что знаю, что он прав.

— Ты должна изменить это.

— Что? Это уже опубликовано. На сайте. Я не могу просто войти и изменить это. Даже если бы хотела, у меня нет паролей.

— Нокс может взломать его.

— Ты серьезно?

— Это шанс опубликовать историю, настоящую историю, я имею в виду, — говорит он. — Я думаю, все всегда вело к этому. Ты преподаешь в том классе. Ты появилась не просто для того, чтобы учить нас. Тебе нужно было научиться этому от нас.

Самодовольный.
Хотя, я не ненавижу его. Я люблю его. И мне нравится эта идея.

— Ты хочешь сделать это, — говорит он. — Я уверен.

Это больше, чем желание сделать это. Как будто я всегда нуждалась в том, чтобы рассказать свою историю, точно так же, как это нужно было тем заключенным. Но я никогда не могла никому открыться. Только когда я была в заложниках под дулом пистолета, моя история начала выплескиваться наружу.
Но то был Чонгук. А это будет публичное признание. Я беру в руки книгу, которую он дал мне.

— Я должна выбрать что-то одно из того, что я здесь написала. И красиво это оформить.

— Так сделай это.

Мысль не оставляет меня на протяжении следующих нескольких дней. Нокс даже добывает для меня пароль, он может делать такие вещи.