часть 5
От этого опять замутило. Все-таки кивать проще. Теперь и папа забеспокоился:
– Чего такой бледный?
– Так… – сказал я через силу. – Живот болит.
В результате я получил то, о чем и мечтать не мог: полноценное боление в рабочий день. Мама сварила мне куриного бульончику, папа развлекал разговорами и поминутно трогал лоб.
Я немного покапризничал, немного подремал, похлебал любимого бульона с рисом, опять поспал. Проснулся и понял, что хочу почитать чего-нибудь.
Папа как раз зашел проведать и обрадовался, увидев меня с книгой в руках:
– О! Значит, жить будешь!
Я и сам понимал, что хорошенького понемножку. Завтра буду как огурчик…
…А в понедельник – собрание.
Наверное, лицо у меня как-то очень перекривилось, потому что папа опять встревожился:
– Что? Опять живот?! Надо «скорую»…
– Не надо! Это не из-за живота…
И я рассказал папе все как есть.
Рассказывал и надеялся, что сейчас папа рассмеется и скажет: «Нашел из-за чего дергаться! Ерунда на постном масле». Но папа, наоборот, слушал меня очень серьезно.
– Кислое дело, – сказал он, когда я закончил, – пещера Лехтвейса…
Это он что-то цитировал из книг, которые мне пока читать рано.
– Ладно. Болей пока, я Архипову позвоню.
И папа отправился звонить Женькиному папе, с которым они давно дружат.
Синичка, 11 апреля 2018 года, утро
Первым уроком у нас был русский язык. Это всех и добило. Экзамен по русскому, оказывается, заключается в том, что мы опять будем тянуть эти дурацкие билеты, в которых два вопроса и еще задание. Вопросы по литературе, задание по языку. «Роль былин в русской литературе», «Описание природы у Пушкина». Чего говорить-то? Да, былины, сыграли свою роль, да, Пушкин описывал природу. Я честно пыталась сосредоточиться, но смысл того, что говорила русичка, от меня ускользал. Зачем мне запоминать стихи, если на Гугле я найду их в три секунды? Зачем самой придумывать все эти красивые слова, если они уже давно все написаны и выложены, украшенные разными шрифтами? Русица бесилась, я висела на форуме с комика, параллельно скачивая откуда-то ответы на ее вопросы.
– А ну телефоны на парту! Не дети, а роботы! – взвилась учительница.
А на форуме почти сразу появилось новое сообщение от Ястреба:
«Почему роботы? Ну почему? Просто наша реальность шире вашей, просто мы живем в двух измерениях – ив реале, и в виртуале. Зачем вам обязательно нужно выдрать нас из привычного мира и вписать в свои рамки? У нас в виртуале нет границ, мы все равны. У нас нет комплексов, каждый то, чем он хочет быть. Нам здесь хорошо, оставьте нас в покое!»
Какой же он все-таки умный! Несмотря на рев русички, я первая успела поставить под его сообщением свое ППКС!
Витя, 11 апреля 1980 года, утро
Не знаю, о чем там говорили мой папа с Женькиным, но только сам Архипыч со мной общаться не хотел. Он даже попросил его пересадить за другую парту. Классуха, которая обычно отвечала в таких случаях: «Что за блажь?!», на сей раз без лишних слов отсадила его на пустое место возле Сережки Павлюковича. Я остался один.
На перемене пытался объяснить Женьке, что я не виноват. И вообще – я его даже предупредил, хотя мне запретили. Но Архипыч в ответ обозвал меня предателем.
Даже Ирка Воронько, которая меня считала зубрилой, возмутилась:
– Ты чего пристал?! Ему сказали, он и повторил! Женька презрительно хмыкнул и ушел на другой конец коридора, где и стоял у окна в гордом одиночестве. Ко мне тоже никто не подходил, а мне и самому не очень хотелось с кем-то болтать.
На уроках я только и думал, что об этой дурацкой ситуации. Англичанка меня три раза назвала по имени, пока я сообразил, что это она мне.
Я встал. Она еще раз повторила вопрос, но я и по-русски ничего в тот момент не понимал, а тут по-английски…
– Ай эм илл! – применил я свои языковые познания.
– Ар ю сик? – то ли переспросила, то ли поправила англичанка.
Я решил больше не рисковать с иностранными языками.
– Плохо мне, Елена Ивановна. Можно, я домой пойду?
Англичанка от такой просьбы чуть на пол не села. В глазах у нее читалось: «Ничего себе заявочки».
– Меня сейчас стошнит! – почти не соврал я. – Можно выйти?
– Ладно… – англичанка вопреки своим принципам тоже перешла на русский. – Иди…
Я схватил портфель и выбежал из класса.
Домой сразу не пошел. Меня и правда мутило, не хотелось в душную комнату. И вообще, надо было походить, подумать. Чем больше думал, тем больше на себя злился. Ну зачем я все Архипычу заранее рассказал?! Если бы Васса его ошарашила, он бы растерялся и… И не знаю, что бы там было, но я бы точно виноват не был! А теперь получается, что виноват.
С другой стороны, я же не мог не предупредить друга? Нет, если бы не предупредил, еще хуже было бы!
Мне вдруг захотелось сесть и расплакаться, как маленькому. С большим трудом я доплелся до дома, ввалился в квартиру и залег на диван.
Потом навалился какой-то липкий туман, от которого остались только обрывки воспоминаний. Мама вроде беспокоилась… Что-то я ей отвечал… А потом какой-то врач… Молодой, недовольный мной… Я один в комнате…
Очнулся как-то сразу. За окном темно. А в большой комнате кто-то разговаривает. Не очень понимая зачем, я встал и поплелся слушать.
Говорили мой и Женин папа.
– Может, они его попугать хотят? – Женин папа говорил тихо, но как-то неестественно жизнерадостно. – Попугают и отстанут.
– Нет. Не отстанут. Я заходил в школу, – голос у папы был очень усталый, как после какой-нибудь обкомовской конференции. – Завуч там… старой закалки. И старшая пионервожатая явно под ее влиянием.
– Значит, акция устрашения? – теперь Архипов-старший старался изображать веселье.
– Ты, Петь, не веселись… Мало тут веселого. Тебя в Минск собирались перевести, замом в какую-нибудь республиканскую газету. А теперь…
Они помолчали. Я почувствовал, что коленки у меня подкашиваются. Не от страха, а просто от слабости. Я присел у двери на корточки.
– Неужели ты думаешь, – продолжил мой папа, – что тебя утвердят после такого… инцидента? Это же номенклатура ЦК…
– Да… за такое меня и из партии могут попереть, – теперь дядя Петя не хорохорился, и голос у него стал точь-в-точь, как у моего папы.
– Не попрут! Сошлем на пару лет в какую-нибудь многотиражку…
Архипов перебил:
– Это все ерунда. Как-нибудь переживу, не маленький. Женьку жалко. Поломают парню жизнь… Слушай, а эти… педагоги… они совсем невменяемые?
– Совсем. Единственный шанс твоему Женьке уцелеть – публично покаяться и признать ошибки.
– Нет!
Я вздрогнул всем телом. «Нет» получилось тихим, но таким… хлестким, что ли? Мы как-то ходили в цирк, там у дрессировщика был кнут. Вот он точно так же им щелкал, как дядя Петя сейчас сказал «Нет».
Он продолжил немного спокойнее:
– Помнишь, как ты тогда, с Комаровым? Не стал ведь каяться и признавать ошибок, влепил ему на общем собрании!
– Комаров был сволочь и бюрократ. Его из партийных органов давно надо было гнать. И вообще, время было другое.
– Другое. Тебя могли не только без партбилета оставить, но и в волюнтаризме обвинить.
– Ладно, не важно, – по голосу папы стало понятно, что он морщится. – Вот видишь, теперь время не такое жесткое…
– Время всегда одинаковое. А если Женьку сейчас сломают… нет уж! Пусть стоит до конца…
Тут на кухне завозилась мама.
– Мужчины! – крикнула она. – Еще чаю принести?
– Неси! – отозвался папа.
Я торопливо встал и спрятался в своей комнате. Лег на ледяную подушку и чуть не заплакал. Теперь и Женькин папа пострадает.
Я должен что-то сделать!
Как-то спасти друга! Как в «Трех мушкетерах» или «Двух капитанах»!
Тут я вспомнил, что за весь разговор взрослые ни разу не упомянули меня. Наверное, понимали, что я никак не могу помочь. Ну никак!
А я очень хочу! Очень сильно!
Мама гладила меня по голове и терпеливо повторяла: «Все хорошо! Конечно, ты его спасешь! Успокойся, Витя, обязательно спасешь!»
Но я никак не мог спасти Женьку. Он совсем рядом, привязан к мачте, гвардейцы кардинала тыкают в него шпагами. Архипыч не плачет, хотя вся рубаха у него в крови. Он просто смотрит на меня в упор. Мне надо перепрыгнуть со своей кровати на корабль, но нельзя – на борту сидят Васса и Танечка в рыцарских доспехах и строго грозят указательным пальцем.
Я знаю, что завуч будет очень недовольна, если я помешаю гвардейцам кардинала.
Я пытаюсь хотя бы понять – почему? Я ведь должен помочь! Это же мой друг!
Стреляет пушка. Большое каменное ядро из нашего городского музея летит мне прямо в голову, а я не могу даже пошевелиться.
Ядро врезается мне в лоб и взрывается…
Синичка, 12 апреля 2018 года, вечер
Сегодня мама задерживалась. Я от нечего делать решила разгрести свой комик. Немного перенастроила инет, чтоб удобнее было, фильмы старые удалила, музыки новой залила. Почту размусорила, а то спама больше гига накопилось. Вообще, конечно, мой комик уже менять пора. Ему уже два года, старенький совсем. Кучи нужных функций нет. Телевизором, например, управлять невозможно. И в трубочку не сворачивается! Стыдно с таким старьем ходить!
Мама пришла только в восемь вечера, уставшая и несчастная.
– Достали эти пробки… Сил нет никаких. К косметичке я не успела, на тренировку тоже. Ну совершенно нет времени собой заняться! Когда уже придумают, как сделать так, чтоб в пробке делом заниматься, а не тупо телек смотреть или по телефону трындеть. У меня за рабочий день уже от телефона голова пухнет! Три остановки телепались полтора часа! Я б за это время два маникюра сделать успела!
Папа тут же начал подтрунивать.
– Зачем тебя два маникюра, мы и одного не оценим…
А мама немедленно разозлилась:
– Слушай, мне всего тридцать восемь лет! У меня еще вся жизнь впереди, если сейчас не следить за собой, потом поздно будет!
– Ладно, ладно, – вздохнул папа, – иди поешь. А то ты сильно злая, когда голодная.
Пока мама ужинала, я честно пыталась в очередной раз пересказать ей параграф из учебника истории, а потом еще и билет по русскому языку. Мне стало плохо. Сначала просто разболелась голова. Мама, как обычно, завелась на тему «это все твой комп», а потом вспомнила, что последние пару часов я к компу-то и не подходила. Сидела с ней на кухне и к экзаменам готовилась. Мама дала мне таблетку. Не помогло. Я честно пыталась лечь поспать, но как только закрывала глаза, видела перед собой класс, который на меня смотрит. От ужаса просыпалась. Вроде бы мама ко мне в комнату заходила, я помню ее холодные руки на моем лбу, помню, она говорила что-то успокаивающее. Потом мне начало сниться, что ко мне летит историк с огромными крыльями и тяжелым клювом долбит меня в висок. А за ним прилетает ястреб, отгоняет историка, и мне становится почти хорошо. Голова болит, но так, как будто это не моя голова. В этот момент я, наверное, очнулась, потому что смутно помню людей в белых халатах, и капельницу, и мамино заплаканное лицо. А потом опять всякая ерунда. Помню белую комнату, помню мальчика, помню, что я точно знаю, что это и есть Ястреб, а он как будто меня не понимает. Но мне так хорошо оттого, что я его увидела, что я засыпаю. Просто засыпаю. И голова уже не болит.
Витя, неизвестное число, неизвестного года
Совсем ничего не болит. Даже странно – я ведь хорошо помню, как мне в голову летело ядро. И взрыв помню.
Может, я умер, и это рай?
Думаю – и пугаюсь, что эту мысль подслушает Васса. Оглядываюсь. Ни Вассы, ни Танечки рядом нет. И Женьки нет. Я сижу в очень белом кресле в углу очень белой комнаты. В противоположном углу – еще одно такое же белое кресло. На нем сидит сердитая девочка, прижав колени к подбородку.
– Ты кто? – говорю я, но звука не слышу.
Тем не менее девочка меня понимает и отвечает:
– А ты кто?
Это очень странно. Ничего не слышно, но совершенно точно знаю, что она ответила.
– Я Витя. Шевченко. Я заболел… Мы в больнице?
Девочка, кажется, обиделась еще больше.
– Ты точно больной!
Я внимательно смотрю по сторонам. Очень чисто. И никаких теней. И даже намека нет на дверь.
– Это, наверное, обкомовская больница! – догадываюсь я. – Или даже цековская!
Девочка перестала обижаться. Теперь она очень удивлена.
– А что это?
Похоже, у нее с головой не все в порядке, что ж она таких простых вещей не знает!
– Это просто сон, – говорит девочка. – Я сплю, и ты мне снишься.
– Нет, – мне обидно, что она первая про сон сообразила. – Это мой сон! А тебя я вообще не знаю!
– Ты – Ястреб? – вдруг спрашивает девочка.
– Я кто? – у меня от удивления челюсть до пола чуть не упала.
– Я знала, что ты мне приснишься, я тебе в личку написала, а ты не ответил…
– Куда написала?
Но девочка меня не слушает, она встает с кресла и начинает рассматривать комнату. Я тоже встаю. Просто по привычке. Вроде как из вежливости.
– Напиши мне, ладно? – говорит девочка, усаживается в кресло и поджимает под себя ноги.
– Это мое место, – бурчу я.
– А, – машет она рукой, – они одинаковые.
Мы молчим. Я просто не знаю, что сказать. Сажусь в свободное кресло, и через минуту глаза начинают слипаться. Никогда не думал, что можно спать во сне…
Синичка, 13 апреля неизвестного пока года
Я открыла глаза и удивилась. В комнате был странный полумрак. Вроде б и солнце где-то светит, но в комнату не попадает. Присмотрелась и поняла – на окне висят толстенные шторы, у нас сроду таких не было.
– Маааам! – позвала я.
Получилось тихо, но мама оказалась рядом мгновенно, я даже не успела понять, откуда она взялась.
– Как же ты нас напугала, господи… – мама тихо плакала и обнимала меня.
А потом отстранилась, и я увидела ее опухшие глаза и непричесанные волосы.
– Мамочка, да что ты, ну подумаешь, голова заболела…
Мама дернулась, и видно было, что слезы она сдерживает с трудом.
– Мы еле в «скорую» дозвонились, автомат во дворе сломался, папа аж к магазину бегал…
Честно говоря, я ничего не поняла, но решила не переспрашивать. Ну видно же, переволновался человек, вот и несет ерунду всякую.
– Мам, открой окно, чего так темно? И зачем нам эти шторы?
– Шторы? – мама удивилась. – Что значит зачем? Висят и висят…
Но шторы все-таки раздернула.
И вот тут мне стало плохо по-настоящему. Компа на столе не было! Там, на его законном месте, валялась груда книг, тетрадки какие-то, бумажки…
– Мама, где комп?!
Я рывком села на кровати.
– Где что? – спросила мама.