6
Молчит 9-ый "В" в досаде и унынии: опять двадцать пять!
- Так мы уже все выяснили! - сказал Батищев.
- Наталья Сергеевна сама знает, - подхватила Света Демидова.
- Да... у нас уже все в порядке, Светлана Михайловна, - подтвердила Наталья Сергеевна.
- О... Так у вас, значит, свои секреты, свои отношения... - Светлана Михайловна улыбалась ревниво. - Ну-ну. Не буду мешать.
По классу облегченный вздох прошелестел, когда она вышла.
* * *
Школьная нянечка, тетя Граня, выступала в роли гида: показывала исторический кабинет трем благоговейно притихшим первоклассникам.
- Вишь, как давно напечатано. - Она подвела их к застекленному стенду с фотокопиями "Колокола", "Искры" и пожелтевшим траурным номером "Правды" от 22 января 1924 года. - Ваших родителей, не только что вас, еще не было на свете... Вот ту газету читали тайно, за это царь сажал людей в тюрьму!
- Или в концлагерь, - компетентно добавил один из малышей.
- Ишь ты! Не, до этого уже после додумались... А ну, по чтению у кого пятерка?
- У него, - сказали в один голос две девочки, - у Скороговорова!
- Ну, Скороговоров, читай стишок.
Она показывала на изречение, исполненное плакатным пером:
Шестилетний Скороговоров, красный от усилий и от общего внимания, громко прочел два слова, а дальше затруднился. Тут вошел Мельников.
- Это, Илья Семеныч, из первого "А" малышня, - спокойно ответила на его недоумение тетя Граня. - У них учительница вдруг заболела и ушла, а что им делать - не сказала. Вот мы и сделали посещение... А трогать ничего не трогали.
- Ну-ну, - неопределенно сказал Мельников и подошел к окну. Внезапно он понял что-то...
- А как зовут вашу учительницу? - спросил он у малышей.
- Таисия Николаевна! - ответил Скороговоров.
А одна из девочек сказала, переживая:
- На арифметике она все плакать хотела. А второго урока уже не было.
Мельников понял: да, та самая, которую он унизил за вульгарный глагол... "Ложат зеркало в парту"... Господи, а как надо было? Ясно одно: не так, как он. Иначе!
- Илья Семеныч, а вот как им объяснить, таким клопам, выражение "вещим оком"? Сама-то понимаю, а сказать...
Рассеянный, печальный, Мельников не сразу понял, чего от него хотят. Взгляд тети Грани приглашал к плакату.
- Ну, вещим - пророческим, значит. Сверхпроницательным...
Первоклассники смотрели на него, мигая.
- Спасибо вам, - Граня поджала губы и заторопила детей: - Пошли в химию, не будем мешаться...
* * *
...Эта комната фактически принадлежала ему, Мельникову. Ничего тут особенного: карты на стенах. Два-три изречения. Вместительный книжный шкаф - там сочинения Герцена, Ключевского, Соловьева, Тарле... Плюс избранное из классиков марксизма, конечно (Илья Семенович был в особом контакте с ранним Марксом, с молодым...). Доска тут - но не школьная, а лекционная, поменьше.
Илья Семенович провел пальцами по книжным корешкам. Поднял с пола кнопку и пришпилил свисавший угол карты... Потом взял мелок и принялся рисовать на доске что-то несуразное.
Он оклеветал самого себя: сначала вышел нос с горбинкой, потом его оседлали очки, из-под них глянули колючие глаза... Вот очерк надменного рта, а сверху, на черепе, посажен белый чубчик, похожий на язык пламени...
Все преувеличено, все гротеск, а сходство схвачено, и еще как остро! Мельников подумал и туловище нарисовал...птичье! Отошел, поглядел критически - и добавил кольцо, такое, как в клетке с попугаем. Теперь замысел прояснился: тов. Мельников - попугай.
Но Илья Семенович был недоволен. Туловище он стер и на сей раз несуетливыми, плавными штрихами любовно обратил себя в верблюда!
И опять ему показалось, что это не то... И не дилетантская техника рисунка смущала его, а существо дела: это шел "поиск себя"...
* * *
На доске были написаны темы:
1. Образ Катерины в драме Островского "Гроза".
2. Базаров и Рахметов (сравнительная характеристика).
3. Мое представление о счастье".
Девятый "В" писал сочинение.
Светлана Михайловна бесшумно ходила по рядам, заглядывала в работы, давала советы. Иногда ее спрашивали:
- А к "счастью" эпиграф обязательно?
- Желательно.
- А выйти можно?
- Только поживей. Одна нога там, другая - тут...
Генка Шестопал вертелся и нервничал. У него было написано: "Счастье - это, по-моему..."
Определение не давалось.
Он глядел на Риту, на прядку, свисающую ей на глаза, на ожесточение, с которым Рита дула вверх, чтобы эту прядку прогнать, и встряхивала авторучкой, чтобы не кончались чернила... Генка смотрел на нее, и, в общем, идея счастья казалась ему ясной, как день, но на бумагу перенести ее было почему-то невозможно...
Да и стоит ли?
Светлана Михайловна остановилась перед ним:
- И долго мы будем вертеться?
Генка молчал, насупившись.
- Ну, соберись, соберись! - бодро сказала учительница и взъерошила Генкины волосы. - Знаешь, почему не пишется? Потому что туман в голове, сумбур... Кто ясно мыслит, тот ясно излагает!...
...И снова рабочая тишина.
* * *
Была большая перемена.
Младшие ребята гоняли из конца в конец коридора, вклиниваясь в благопристойные ряды старшеклассников, то прячась за ними, то чуть не сбивая их с ног...
Школьный радиоузел вещал:
"...Вымпел за первое место по самообслуживанию среди восьмых классов получил восьмой "Б", за дежурство по школе - восьмой "Г". Второе и третье места поделили..."
Мельников стоял, соображая с усилием, куда ему надо идти. Подошла Наташа.
- Что с вами? У вас такое лицо...
- Какое?
- Чужое.
- Это для конспирации.
Наташа спросила, чтоб растормошить его:
- Да, мы не доспорили: так как насчет "дистанции", Илья Семеныч? Держать ее... или как?
Мельников ответил серьезно, не сразу:
- Не знаю. Я, Наталья Сергеевна, больше вам не учитель.
- Вижу! - огорченно и дерзко вырвалось у нее.
Помолчали.
- Где же наши? - Наташа оглядывалась и не находила никого из 9-го "В".
- Пишут сочинение. У меня отобрали под это урок.
- Вам жалко?
- Жалко, что не два.
Слова были сухие и ломкие, как солома.
- Пойдемте посмотрим, - предложила Наташа, и Мельников пожал плечами, но пошел за ней к двери 9-го "В" - по инерции, что ли...
Наташа заглянула в щель:
- "Мое представление о счастье"... Надо же! Нам Светлана Михайловна таких тем не давала, мы писали все больше про "типичных представителей"... А физиономии-то какие: серьезные, одухотворенные...
Слышит ли он ее? О чем думает?
- А Сыромятников списывает! - углядела Наташа. - Чужое счастье ворует...
- Это будет перед вами изо дня в день, налюбуетесь, - отозвался Мельников.
Гудела, бурлила, смеялась большая перемена. Ребячья толкотня напоминала "броуново движение", как его рисовали в учебнике Перышкина.
- Не понимаю, как они пишут такую тему, - вздохнула Наташа. - Это ж невозможно объяснить - счастье! Все равно что прикнопить к бумаге солнечный зайчик...
- Никаких зайчиков. Все напишут, что счастье в труде, в борьбе...
Он был сейчас похож на праздного, постороннего в школе человека. Что это - позиция? Поза? Тоска?
Открылась дверь, выглянула Светлана Михайловна. Дверью она отгородила от себя Наташу, видела одного Мельникова.
- Может быть, зайдете? - предлагает она. Но, перехватив его взгляд, оборачивается: ах, вот что! Воркуете? Но нельзя ли подальше отсюда, здесь работа идет, сказал ее взгляд. Резко закрылась за ней дверь. Прозвенел звонок.
- У меня урок, - говорит Наташа.
- А я свободен, - с шалой усмешкой, с вызовом даже отвечает Мельников, словно он неприкаянный, но гордый люмпен, а она - уныло-старательный клерк.
* * *
Девятый "В" писал сочинение второй урок подряд, не разогнувшись и в перемену.
Молча протянула Светлане Михайловне свои листки Надя Огарышева, смуглая тихоня.
Генка взял себя в руки и дописал наконец первую фразу: "Счастье - это, по-моему, когда тебя понимают".
Когда он поднял голову, Светлана Михайловна растерянно глядела в сочинение Огарышевой.
- Надюша... золотце мое самоварное! Ты понимаешь, что ты понаписала, а? Ты себе отчет отдаешь? - Она сконфуженно, натянуто улыбалась, глядя то в листки, то на ученицу, а в глазах у нее была паника. - Я всегда за искренность, ты знаешь... потому и предложила вам такую тему! Но что это за мечты в твоем возрасте, ты раскинь мозгами-то...
- Я, Светлана Михайловна... думала... что вы... - Надя Огарышева стоит с искаженным лицом, наматывает на палец колечко волос и выпаливает наконец: - Я дура, Светлана Михайловна! Ой, какая же я дура...
- Это печально, но все-таки лучше, чем испорченность. - Светлана Михайловна говорила уже мягче: девочка и так себя казнит...
Класс с интересом следил за разговором, почти все оторвались от своей писанины.
- А чего ты написала, Надь? - простодушно спрашивает Черевичкина.
- Ну, не хватало только зачитывать это вслух! - всплеснула руками Светлана Михайловна и строго окинула взглядом растревоженный класс:
- В чем дело, друзья? Почему не работаем?
- А почему не прочесть? - напирал Михейцев. - А вдруг мы все, вроде Огарышевой, неправильно пишем?
- Успокойся, тебе такое в голову не придет...
Понятно, что такие слова только подогрели всеобщую любознательность... Даже сквозь смуглоту Надиной кожи проступила бледность. Она вдруг сказала:
- Отдайте мое сочинение, Светлана Михайловна.
- Вот правильно! Возьми и порви, я тебе разрешаю. И попробуй написать о Катерине, может быть, успеешь... И никогда больше не пиши такого, что тебе самой же будет стыдно прочесть!
- А мне не стыдно, Светлана Михайловна. Я прочту!
- Ты... соображаешь?! - всплеснула руками Светлана Михайловна. - В классе мальчики!
- Но если вам можно знать, то им и подавно, - объявила Рита.
Класс поддержал ее дружно и громко.
- Замолчите! Отдай листки, Огарышева!
- Не отдам, - твердо сказала Надя.
- Ну хорошо же... Пеняй на себя! Делайте что хотите! - обессилев, сказала Светлана Михайловна и, высоко подняв плечи, отошла в угол класса...
- Молчишь? Нет, теперь уж читай!
Повадился мельниковский класс срывать уроки! Сейчас это выражалось в демонстративном внимании, с каким они развесили уши...
Надя Огарышева читала крамольное сочинение срывающимся голосом, без интонаций:
- "...Если говорить о счастье, то искренно, чтобы шло не от головы. У нас многие стесняются написать про любовь, хотя про нее думает любая девчонка, даже самая несимпатичная, которая уже не надеется. А надеяться, по-моему, надо!..."
Тишина стояла такая, что даже Сыромятников, который скалился своей лошадиной улыбкой, вслух засмеяться не рисковал. Девчонки - те вообще открыли рты...
- "Я, например, хочу встретить такого человека, который любил бы детей, потому что без них женщина не может быть по-настоящему счастливой. Если не будет войны, я хотела бы иметь двоих мальчиков и двоих девочек..."
Сыромятников не удержался и свистнул в этом месте, за что получил книгой по голове от коротышки Светы Демидовой.
Надя продолжала, предварительно упрямо повторив: - "...двоих мальчиков и двоих девочек! Тогда до конца жизни никто из них не почувствует себя одиноким, старшие будут оберегать маленьких, вот и будет в доме счастье.
Когда в последнее время я слышу плохие новости или чье-нибудь нытье, то думаю: но не закрываются же роддома, действут, - значит, любовь случается и нередко, а это значит, что грешно клеветать на жизнь, грешно и глупо! Вспоминается, как светилась от радости Наташа Ростова, когда она, непричесанная, в халате, забывшая о приличиях высшего света, выносит гостям пеленку - показать, что у маленького желудок наладился... Здесь Толстой влюблен в жизнь и в образ матери! Кстати, именно на этих страницах я поняла, что Толстой - окончательный гений!"
Светлане Михайловне демонстративно весело стало:
- Ну слава Богу! А мы все нервничали: когда же Огарышева окончательно признает Толстого?!
А Надя пропустила издевку мимо ушей и сказала последнюю фразу:
- Я ничего не писала о труде. Но разве у матерей мало работы?
Класс молчал.
Надя стояла у своей второй парты с листками и глядела не на товарищей, а в окно, и все мотала на палец колечко волос...
- Ну и что? - громко и весело спросил учительницу Генка.
И весь девятый "В" подхватил, зашумел - облегченно и бурно:
- А действительно, ну и что? Чем это неправильно?
- Ну, знаете! - только и сумела сказать Светлана Михайловна. Куда-то подевались все ее аргументы... Она могла быть сколь угодно твердой до и после этой минуты, но сейчас, когда они все орали "ну и что?", Светлана Михайловна, вдруг утратив позицию, почувствовала себя ужасно, словно стояла в классе голая...
А Костя Батищев нашел, чем ее успокоить:
- Зря вы разволновались, Светлана Михайловна: она ведь собирается заиметь детей от законного мужа, от своего - не чужого!
- А ну хватит! - кричит Светлана Михайловна и ударяет изо всех сил ладонью по столу. - Край света, а не класс... Ни стыда, ни совести!
Потом у нее наверняка болела ладонь...
* * *
Дверь кабинета истории приоткрыла немолодая женщина в платке и пальто, с пугливо-внимательным взглядом.
- Разрешите, Илья Семенович?
- Входите...
Женщина боком вошла, подала ему сухую негибкую руку:
- Здравствуйте...
- Напрасно вы ходите, товарищ Левикова, честное слово.
- Почему... напрасно? - Она присела и вынула платок. - Я уж не просто так, я с работы отпрашиваюсь...
- Не плакать надо передо мной, а больше заниматься сыном.
- Но вчера-то, вчера-то вы его опять вызывали?
В дверь заглянула Наташа:
- Илья Семенович... Извините, вы заняты?
Он покосился и жестом предложил ей сесть, не ответив.
- Я только две минуточки! - жалобно обратилась родительница теперь уже к Наташе. Та смущенно посмотрела на Мельникова, села поодаль.
- Я говорю, вчера-то вы опять его вызывали...
- Вызывал, да. И он сообщил нам, что Герцен уехал за границу готовить Великую Октябрьскую революцию. Вместе с Марксом. Понимаете - Герцен! Это не укладывается ни в одну отметку.
- Вова! - громко позвала женщина.
Вова, оказывается, был тут же, за дверью. Он вошел, морща нос и поводя белесыми глазами по сторонам. Левикова вдруг дала ему подзатыльник.
- Чего дерешься-то? - хрипло спросил Вова; он, конечно, ожидал этого, но попозже; он недопонял, почему сразу, уже на входе...
- Ступай домой, олух, - скорбно сказала ему мать. - Дома я тебе еще не такую революцию сделаю... И заграницу...
- Это не метод! - горячо сказала Наташа, когда Вова вышел, почесываясь. Левикова поглядела на нее, скривила губы и не сказала ничего. Обратившись к Мельникову, ее лицо опять стало пугливо- внимательным. И все время был наготове носовой платок.
- Стало быть, как же, Илья Семенович? Нам ведь никак нельзя оставаться с единицей, я уже вам говорила... Ну, выгонят его из Дома пионеров, из ансамбля этого... И куда он пойдет? Вот вы сами подумайте... Обратно во двор? Хулиганить?
Мельников испугался, что она заплачет, и перебил, с закрытыми глазами откинувшись на спинку стула:
- Да не поставил я единицу! "Три" у него. "Три"... удовлетворительно...
- Вот спасибо-то! - встала, всплеснув руками, женщина.
- Да нельзя за это благодарить, стыдно! Вы мне лишний раз напоминаете, что я лгу ради вас, - взмолился Илья Семенович.
- Не ради меня, нет... - начала было Левикова, но он опять ее перебил: