4
- Кто-нибудь звонил? - поинтересовался Мельников.
- Звонили... - Полина Андреевна не оживилась от вопроса.
- Кто же?
- Зрители.
- Кто-кто? - переспросил Мельников.
- Зрители кинотеатра "Художественный" - терпеливо объяснила мать. - Спрашивали, что идет, когда идет, когда бронь будут давать... У них 291-96, а у нас 241-96... вот и сцепились.
- Ну, это поправимо.
- А зачем поправлять? Не надо! Человеческие голоса услышу, сама язык развяжу... а то я уж людскую речь стала забывать!
Мельников засмеялся, покрутил головой.
- Мама! А если баню начнут спрашивать? Или Святейший Синод?
Старуха, не обратив внимания на эту издевку (над кем и над чем, спрашивается?), продолжала свое:
- Тебе не повезло. Тебе очень не повезло: в свои 76 лет твоя мать еще не онемела... Она еще, старая грымза, хочет новости знать - о том, о сем... Вот ведь незадача! Ей интересно, о чем сын думает, как работа у него, как дети слушаются... С ней бы, с чертовой перечницей, поговорить полчаса - так ей бы на неделю хватило... всё-ё бы жевала...
- Мама, но там не театр, там обычные будни. Я не знаю, что рассказывать, ей-богу... - Он честно попытался вспомнить. - Говорил я тебе, что к нам пришла работать Горелова? Моя ученица, помнишь, нет? Наташа Горелова, выпуск семилетней давности... Бывала она здесь...
Полина Андреевна просияла и повернулась к сыну всем корпусом:
- Ну как же. У неё роман был с этим...
- С Борей Рудницким. Ну вот тебе и все новости. - Мельников направился в свою комнату. - Нет, еще одна: сегодня ей сорвали урок...
Теперь он у себя.
Здесь властвуют книги. Верхние стеллажи - под самым потолком. Это не нынешние подписные собрания сочинений со знакомыми всем корешками, - нет, у этой библиотеки еще довоенный базис, старые издания - в большинстве.
На стене одна репродукция - с известной картины "Что есть истина?" Николая Ге. Диспут Понтия Пилата с Христом: для римского прокуратора Иудеи в слове "истина" - труха, но Сын Божий, хоть и близок к мукам Голгофы, а слова этого уступать не намерен...
Старенькое пианино с канделябрами, диван, рабочий стол. На столе, в сочетании, понятном одному хозяину, лежат том Шиллера, книжка из серии "Библиотека современной фантастики" и давно сделавшийся библиографической редкостью (а некогда еще и способный схлопотать своему владельцу беду!) журнал "Каторга и ссылка"...
Илья Семенович расслабил узел галстука, повалился на диван, взял одну из этих книг. Но нет, не читалось ему...
Глядя поверх страницы, он думал, курил и, наконец, до чего-то додумавшись, резко поднялся, чтобы забрать от мамы к себе переносной телефонный аппарат. Когда он, путаясь в длинном перекрученном шнуре, направился к себе, Полина Андреевна весело окликнула его:
- Слушай, а привел бы ты ее к нам! Ведь будет же что вспомнить...
- Например?
- Ну как же. Например, как ты сам жаловался, что ее глазищи мешают тебе работать?... Как уставятся молитвенно...
- Мама!
- Что? Или я сочиняю! Это что-нибудь да значило, а? Уж не знаю, куда глядел этот ее парень...
- Будет, мама, ты увлеклась, - перебил Мельников, рассерженно недоумевая (о чем это она?! что за бред!), и, потянув за собой телефонный шнур, ушел к себе, заперся.
- Нет, обязательно приведи! - в закрытую дверь сказала Полина Андреевна. - Скажи, я пригласила...
Разговор этот, похоже, взбесил Мельникова.
Он лежал и смотрел на телефон, стоящий на полу, как на заклятого врага. Отвернется в книгу. Потом посмотрит опять... Пресек наконец сомнения, набрал номер.
- Алло? Алло? - неразборчивым клекотом ответила трубка.
Мельников, после нелепо долгой паузы, спросил:
- Скажите, что у вас сегодня?... Это кинотеатр?... Нет... Странно...
Он надавил ребром ладони на рычажки, стукнул себя чувствительно трубкой по лбу. Тот же номер набрал снова.
- Наталья Сергеевна, извините, это я пошутил по-дурацки... От неловкости - в нелепость! Мельников говорит... Дело вот в чем... Я видел, как вы уходили зареванная... Это вы напрасно, честное слово. Если из-за каждой ощипанной вороны...
Но трубка остудила его порыв какой-то короткой фразой.
- Ах, сами... Ну добро. Добро. Извините.
Он сидит с закрытыми глазами. Резко обозначена впадина на щеке.
Пятница
Первый утренний звонок в 8.20 дается для проверки общей готовности. На него не обращают внимания.
Учительская гудит от разговоров, легко подключая к ним вновь прибывших, тем более что темы поминутно меняются. Кто-то между делом спешит допроверить тетради: на них вечно не хватает времени...
- Вчера, представляете, просыпаюсь в час ночи не на своей подушке...
- Да что вы? Это интересно...
- Ну вас, Игорь Степанович!... Просыпаюсь я головой на тетрадке, свет в глаза... проверяла, проверяла - и свалилась!
- Аллочка, имейте совесть! - так обращались время от времени к химичке Алле Борисовне, которая могла висеть на телефоне все внеурочное время. Она роняла в трубку какие-то междометия, томно поддакивала, скрывая предмет своего разговора, и это особенно злило учителей.
- Угу... Угу... Угу... - протяжно, в нос произносит Аллочка. - Угу... Кисленьких... Угу... Как всегда... Угу... Грамм двести - триста.
Светлана Михайловна говорила с Наташей грубовато-ласково:
- Ну что такое стряслось? Нет, ты плечами не пожимай, ты мне глаза покажи... Вот так. Не обижаешься, что я говорю "ты"?
- Нет, конечно.
- Еще бы! Здесь теперь твой дом - отсюда вышла, сюда и пришла, так что обособляться некрасиво...
- Я не обособляюсь.
- Вот и правильно! Раиса Пална, а вы что ищете?
- Транспортир - большой, деревянный.
- На шкафу...
Мельников говорил в углу со старичком-географом, который постоянно имел всклокоченный вид, оттого что его бороденка росла принципиально криво. Илья Семенович возвращал ему какую-то книгу и ругал ее:
- Это, знаете, литература для парикмахерской, пока сидишь в очереди. Он же не дал себе труда разобраться: почему его герой пришел к религии? И почему ушел от нее? Для кого-то это вопрос вопросов, - для меня, к примеру... А здесь это эффектный ход!...
Старичок географ смущенно моргал, словно сам был автором ругаемой книжки.
Мельников замолчал. До него донесся сетующий насморочный голос учительницы начальных классов:
- И все время на себя любуются! Крохотули такие, а уже искокетничались все... Им говоришь: не ложите зеркальце в парту! Его вообще сюда таскать запрещается. - Ложат, будто не слышали... Вчера даже овальное, на ручке ложили - представляете?
- Послушайте... нельзя же так!
Говорившая обернулась и уставилась на Мельникова, как и все остальные. Чем это он рассержен так?
- Я вам, вам говорю. Вы учитель, черт возьми, или...
- Вы - мне? - опешила женщина.
- "Ложить" - нет такого глагола. То есть на рынке-то есть, а для нас с вами - нету! Голубушка, Таисия Николаевна, как не знать этого? Не бережете свой авторитет, так пощадите чужие уши!...
Его минутная ярость явно перекрывала повод к ней. Он и сам это почувствовал, отвернулся, уже жалея, что ввязался. Учительница начальных классов издала горлом булькающий сдавленный звук и быстро вышла... Светлана Михайловна - за ней:
- Таисия Николаевна! Ну зачем, золотко, так расстраиваться?...
Потом была пауза, а за ней - торопливая разноголосица:
- Время, товарищи, время!
- Товарищи, где шестой "А"?
- Шестой "А" смотрит на вас, уважаемая... (речь шла о классном журнале).
- Лидия Иванна, ключ от физики у вас?
- Там открыто. Только я умоляю, чтобы ничего не трогали... Вчера мне чуть не сорвали лабораторную...
Светлана Михайловна вернулась взбудораженная, красная, сама не своя. Перекрыв все голоса, она объявила Мельникову:
- Вот, Илья Семенович, в чужом-то глазу мы и соломинку видим... Весь ваш класс не явился на занятия. В раздевалку они не сдали ни одного пальто, через минуту второй звонок, а их никто не видел... Поздравляю.