VIII
«Старый телевизор под мостом. Прекрасно».
Переступая через лужи, Мира зашла в сырой полумрак, поглощавший доносившиеся со стороны улицы звуки, и встала перед объектом.
Примерно такой же когда-то был в доме родителей, а теперь покоился в кладовке, заваленный обувными коробками и древним хламом. Большой куб с чуть выпуклым экраном, искривляющим отражённое пространство. Когда-то Мира смотрела на таком мультики, а сейчас она видела цветную испытательную таблицу. Никуда не подключённый шнур питания валялся рядом.
Покрасневшие глаза изучали круги, квадраты и полосы на экране так, будто в них было зашифровано что-то важное. Картинка оставалась неподвижной, ничего не происходило. Только из крошечной, но тяжёлой точки на дне памяти Миры медленно разворачивалось воспоминание: бегущий по экрану восьмибитный человечек, витиеватые узоры на нагретом солнцем ковре, два пластмассовых прямоугольника с кнопками — один в её руках, другой в отцовских. Воспоминание накладывалось на аномалию, перекрывало шум, уносило всё дальше за собой...
Мира тряхнула головой, рассеивая мираж. Не здесь и не сейчас. Снова она так не налажает. Эмоции, проявленные в зоне действия аномалии, могут убить, и теперь она знает об этом не только в теории.
Вдох-выдох. Лёгкие раскрылись, будто затягивая в себя как можно больше окружающего мира, а потом медленно выдавили его до стерильной пустоты внутри. И снова.
Сознание начало расползаться по пространству, а границы тела привычно размылись.
Мира превращалась в точку фокусировки самой реальности, теряя мысли и счёт времени, но при этом оставаясь концентрированной собой. Она была готова сделать последний шаг в это состояние, когда в голове вспыхнул их с Вадимом последний разговор.
Метафоры.
В тот день, когда Мира узнала о существовании аномалий, она сразу поняла, на что набрела в детстве — не столько по описанию объекта, сколько по вновь испытанному ощущению, которое не описать никакими словами. Приблизительно похожие бывают, когда всматриваешься то ли в заброшенную шахту лифта, то ли в бесконечную пустоту между звёздами. Несколько интервью в «Синхро» всё подтвердили. Дополнительный факт об услышанном голосе казался интересным, но на тот момент не особо значимым. Аномалии не звучат — это было непреложной истиной.
Теперь в уравнении появились новые слагаемые.
Раньше Мира не связывала самоубийство отца и свою нулевую аномалию. Она совершенно точно была красной — именно этот фактор сделал её наблюдательницей. Мира провела там больше минуты и получила мутацию, отец — меньше минуты, но ему при этом достались довольно щадящие симптомы из тех, что обычно бывают. Хотя скорее всего, он просто очень хорошо притворялся, что всё в порядке. Если «облучение» кратковременное, гибель наступает в течение нескольких месяцев, это было установлено доподлинно. Отец же сделал свой последний выбор всего через четыре дня. Мистика мистикой, но было логичнее связать этот побег с безуспешными поисками работы, напряжёнными отношениями в их семье, внутренними конфликтами, в которые он никого не посвящал.
Но если теперь точно известно, что аномалия может оказывать воздействие словами и образами, имело смысл предположить, что именно на объект такого класса Мира и набрела.
Наэлектризованный воздух задрожал.
Все пятнадцать лет она злилась. Но теперь, ввиду новых обстоятельств... Может, это шанс понять?
Но как?
Аномалия была удручающе обычной. Показатели колебались в районе средних, ближайшие объекты и поверхности не были задеты. Мира прислушалась к экрану в надежде уловить хотя бы характерный писк, но без толку. Объект намертво застрял во времени, а вместе с ним и небольшой участок реальности.
«В аномалиях темпоральные показатели, как правило, замедляются чуть ли не до полной остановки. А здесь... Время будто ускорилось».
Наблюдатели разгоняют время в аномалиях, пока оно не синхронизируется с нормальным потоком. Но что если не останавливаться и... намеренно ускорить время внутри объекта?
Мира даже не знала, можно ли так вообще. Этого не было в должностных инструкциях. О таком не говорили коллеги.
Но ведь в теории такое возможно?
«Если всё получится, я создам ещё более смертоносную аномалию и, может быть, смогу её внимательнее изучить. Если нет, либо всё останется как есть, либо меня расщепит на атомы или что-то в этом роде».
Все варианты её устраивали.
Мира сжала и разжала кулаки, убрала волосы за уши и снова вцепилась взглядом в экран. Через несколько секунд схема лениво колыхнулась, будто от слабого ветерка. Всё шло по плану. Сплетённые в клубок нити пространства-времени практически вернулись в правильное состояние.
Но сегодня работа на этом не кончалась.
В тот момент, когда полагалось отпустить, наблюдательница надавила вниманием со всех сторон. За левым ребром кольнуло. Изображение на экране дрогнуло, а затем начало мерцать с нарастающей частотой.
Ещё.
Стенки телевизора медленно поползли в разные стороны, расцветая узорами калейдоскопа. Каждое пересечение линий настроечной сетки, каждый цветной сектор, каждая царапинка на корпусе, каждый винтик — всё наполнялось неким важным смыслом, который не удавалось сформулировать. Перед глазами Миры хаотично замелькали фрагменты какой-то другой, далёкой и непонятной жизни — чуть позже она осознала, что это была память самого объекта, а точнее, всех его составляющих.
Тело дрожало. Казалось, что нервная система вот-вот дойдёт до точки плавления. Пора было остановиться.
Но ровно в тот момент, когда Мира была готова закрыть глаза, до её слуха донёсся слабый нервный писк, знакомый по тем далёким временам, когда она ещё смотрела телевизор и помнила, что такое профилактика.
А потом мир погас.
Когда Мира открыла глаза, вокруг был белый песок. Сама она лежала на животе, лицом на колючих песчинках, едва не вдыхая их.
Она поднялась на локтях и осмотрелась. До горизонта расстилалась гладкая белая пустыня. Пространство было ярко освещено, однако в то же время свет казался приглушённым, словно кто-то убавил экспозицию. Солнца нигде не было. Как и облаков. Как и теней.
Позади чернела полоса, похожая на море. Кое-как поднявшись, непослушной походкой Мира направилась туда, но вместо воды обнаружила чёрную вязкую жижу.
— Где я?
Сквозь нефтеобразную толщу морзянкой прорывался уже знакомый писк. Мира наклонилась и поддела её пальцами. Та стекла вниз, оставив на коже едва заметные следы, напоминавшие чернильные.
— Что за...
Берег тряхнуло, как от подземного толчка, и мир погас снова.
На этот раз щёку и ладони колол сырой асфальт. Мира снова поднялась на локтях, но на этот раз не увидела вокруг ничего необычного. Только вот аномалии больше не было — экран телевизора погас, показания в приложении обнулились. Теперь это был самый обычный участок реальности. Мира встала на ноги и от души выругалась. Сердце билось так, будто наблюдательница пробежала несколько километров. Ужасно хотелось пить, желудок сводило от голода, а глаза слипались.
И всё же риск оправдал себя: кое-что новое она всё-таки узнала. Мира обязательно обсудит это с Вадимом, но сначала ей нужно привести себя в порядок. Негнущимися пальцами она набрала в телефоне короткое «Встретимся вечером?» и, стараясь не шататься, побрела в сторону метро.
Как только Мира свернула во двор, она всей кожей ощутила: что-то не так.
Всё — от подпиленного клёна у первого подъезда до печально покосившихся качелей — кричало о том, что в границы её новой территории вторгся кто-то очень недружелюбный. Идти домой отчаянно расхотелось, но выбора не было. Тем более, интрига не продлилась долго: на скамейке у своего подъезда Мира издали различила тёмную фигуру.
Ещё полчаса назад ей казалось, что её сердце физически не может биться быстрее.
— Что ты здесь делаешь?
Игнат улыбнулся из-под капюшона так искренне и невинно, будто Мира застала его в его собственном дворе.
— Может, хоть в дом пригласишь для приличия?
— Что. Ты. Здесь. Делаешь.
— Хочу поговорить.
— Как ты меня нашёл?
— Секретик.
Мира почувствовала, что закипает. Вкупе с частотой пульса, бьющей все её рекорды, это не сулило ничего хорошего.
— Плохо выглядишь. Что с тобой?
Земля попыталась уйти из-под ног, но Мира устояла.
— Ты пьяная, что ли?
Асфальт пошатнулся, но девушка не оставила попыток стоять прямо. Только не сейчас. Только не перед ним.
— Да что с тобой? Идём в дом, дай ключи!
— Уходи...
Игнат знал её как никто, до мелочей вроде того, в каком кармане рюкзака она носит ключи. Писк домофона прорезал пространство и тут же растворился в слое ваты, которой голову Миры словно обили изнутри.
— Сто... тридцать четвёртая...
Она не помнила, как они ехали в лифте, как Игнат чертыхался, пытаясь одной рукой держать её, а другой открывать дверь, как он отнёс её на кухню и напоил водой. Сознание прояснилось только когда он взял её за лицо и принюхался. Мира резко отпрянула.
— Я не пила.
— Тогда что это было?
— Старость не радость.
Игнат уселся на стул напротив и запустил пальцы в волосы. Как всегда идеально одетый, красивый, позвякивавший дорогими часами, он совсем не подходил простенькой, но уютной кухне, да и всему старому панельному дому, в который переехала Мира. В их старой квартире, отделанной мрамором и тёмным деревом, он смотрелся органичнее.
— Что тебе нужно?
— Поговорить.
— Я не говорю с теми, кто меня выслеживает.
— Это для твоей же безопасности.
— На меня никто не нападает, — холодно отчеканила Мира.
«Кроме тебя», — мысленно добавила она.
— Прости. Я привык заботиться о тебе и уже не смогу иначе. Может, закажем еды? Ты какая-то измождённая.
Мира незаметно сглотнула слюну и отрицательно мотнула головой.
— О чём хотел поговорить?
— О том, что пора домой.
— Согласна. Я дома, а тебе и правда пора. Спасибо за помощь.
Игнат едва не скомкал в кулаке скатерть, но сдержался.
— У тебя только что чуть ли не сердечный приступ произошёл. Как прикажешь оставлять тебя одну?
«Если бы я тебя не увидела, ничего бы не случилось».
— Просто магнитные бури. Я в порядке, была, есть и буду.
Они помолчали. Терпение Игната было на исходе, и Мира прекрасно это понимала. Он никогда не умел надолго задерживаться в роли мягкого и доброго санитара, терпеливо сносящего выходки вредного пациента. Внутри затрещал первый звоночек страха.
Как он, чёрт возьми, нашёл её?
Игнат смотрел проникновенно, с нежностью и снисходительностью, как на капризную часть тела, которой вздумалось зажить своей жизнью. Когда-то Мира жить не могла без этого взгляда. Даже сейчас она ощущала, как каждая клеточка её тела наполняется смыслом, как здорово быть нужной просто так, по факту существования, как тепло и безопасно было в безусловном слиянии.
— Напомнить тебе, чья ты? — его голос скальпелем резанул по тишине.
— Игнат...
— Я твоё хамство больше терпеть не намерен. Ты не похожа на взрослого человека, который готов жить самостоятельно.
— Я сама буду решать, как мне жить.
Что она говорит?! Разве она на самом деле это думает? Она же часть, часть от целого, неужели часть может вот так грубо отторгать вторую такую же часть, которая любит её так, как никто и никогда, потому что попросту не сможет существовать без неё?
На лице Игната не промелькнуло ни одной эмоции.
— Ты меня разлюбила?
«Нет!!!» — взорвалось в её голове.
Три года она ощущала себя уютно уложенной в ножны, застрахованной со всех сторон, невыносимо прекрасной — настолько, что не дай бог кто-то задержит на ней взгляд. Ревность Игната не щадила никого.
Но как же так вышло, что ровно за это же время Мира растеряла друзей и привыкла к непреходящему чувству вины на фоне? Вины за само своё существование, за то, что Игнат выбрал её, хотя она явно не соответствует его уровню, за каждый его укоризненный взгляд всякий раз, когда она не оправдывала ожиданий и была слишком глупой, громкой, неуместной...
И всё равно он говорил: «Мы всегда будем вместе».
Как сиамские близнецы, которые попросту не знают, как это — разделиться, ведь тогда от единой слаженной системы останутся лишь две окровавленные нежизнеспособные половинки.
Всегда...
В какой момент «всегда» превратилось из желанного обещания в угрозу?
Наверное, в тот, когда Мира поняла, что в общей компании её упоминают не иначе как «девушку Игната».
А может быть, в тот, когда она рассказывала этим «арендованным» друзьям про последний просмотренный фильм, а Игнат поднял её на смех и обещал «привить вкус».
Или же точкой невозврата стала всё-таки Лиза?
А может, удар в лицо?
Мира прикрыла глаза. Без него она невыносимо одна. Ничейная. Неприспособленная к жизни жертва детских травм, которая пропадёт без «папочки».
Или ей это внушили?
Мира крепко стиснула правую ладонь левой под столом.
— Ответ какой-то будет или нет?
Она любит то, каким устойчивым становится мир, когда Игнат всё решил и распланировал. Она любит, когда после очередного скандала он походит сзади, кутает её в объятия и говорит, что теперь всё будет по-другому, а с души сваливается огромный камень, пусть и всего на несколько дней или недель. Она любит быть нужной. Она любит, что рядом с ним можно представить, что её отец на самом деле не запил горсть таблеток водкой.
Мира была готова закрыть глаза даже на предательство, только бы это всё не заканчивалось. Вот как она любила.
И эту любовь надо было вырезать из себя, пусть даже наживую.
— Отпусти меня, пожалуйста. Хотя бы на время.
Мира знает, что для него это — отвержение. Малейшее нежелание принимать его любовь или отодвинуться на сантиметр, пусть и временно, равно предательству. Он выкладывает всего себя без остатка, чтобы доказать, что он лучше всех, и он не готов принимать, что в выстроенным им идеальном мире кому-то может быть далеко не идеально.
— Я тебя понял.
Игнат горько усмехнулся, будто только что проиграл большую сумму в казино, встал и направился к выходу. Мира двинулась за ним, почти не дыша, чтобы не заставить его передумать.
— Только вот знаешь...
Ей показалось, что на шею набросили петлю, резко затянули и потащили вперёд, но это были всего лишь пальцы Игната. Держа Миру на вытянутой руке, он закинул её в гостиную и прижал к стене. Ударенный затылок неприятно заныл.
— Если думаешь, что меня можно бросить вот так, то глубоко ошибаешься.
Губы Игната растянулись в широкой улыбке. Всё снова было на своих местах. Он — правильный и чистый, она — источник проблем, который надо наставить на путь истинный.
— Убери руки... —- прохрипела Мира, жалко царапая его куртку.
— Хахалям своим надо было это говорить. Теперь-то уже что.
Он оценивающе оглядел её с головы до ног, и Мира узнала огонёк, мелькнувший в его глазах. Обычно за ним следовала её самая нелюбимая часть в их отношениях, но при этом самая честная — та, где Игнат неприкрыто давал понять, что Мира — его собственность.
Кажется, он угадал её мысли.
— Не бойся, трогать тебя не буду. Мерзко после кого-то. Остатки совести хочу разглядеть, если она у тебя вообще когда-то была, тварь неблагодарная.
В одно мгновение Миру накрыло то же самое, что и в тот день, когда он ударил её. Чистая, концентрированная, всепоглощающая ярость. Но в этот раз к ней примешалось... разочарование?
Все три года она была уверена, что Игнат — взрослый. Тот самый взрослый, которого она искала с детства, чтобы довериться, выговориться, спрятаться от кошмаров. Мира не понимала, от чего ей сейчас больнее: от стиснутых на шее пальцев или от острого понимания, что всё это время её хрупкий мир был во владении неуверенного в себе мальчишки.
Впрочем, чего она хотела? Кто бы ещё повёлся на потерянную девочку, которой была она сама?
Было бы славно сейчас сдаться в плен, признать, кто тут главный, извиниться, вернуться в их дом к прежней жизни и продолжать быть такой, как надо. Но вместо этого Мира сделала единственное, что умела в совершенстве: внимательно посмотрела на упивавшегося своей силой Игната.