Два секрета.
Драма | Учебные заведения | PG-13 | Герои старше 16 лет.
***
По коридорам Хогвартса бродят сквозняки. Они будто бы хватаются невидимыми холодными руками за спрятанные под шерстяными гольфами лодыжки, распахивая полы мантии, но отказаться от патрулирования она не имеет никакого права. Это её обязанность, одна из ключевых, это ответственность на её хрупких плечах — присматривать за порядком в школе после полуночи. Это почетно вообще-то… в глазах профессоров, но не студентов. После полуночи значок старосты, приколотый к мантии где-то слева, в районе сердца, становится ненавистным клеймом, но за полгода ей удалось привыкнуть ко всему.
Гермиона бредет по широкому коридору, считая свои собственные шаги на четыре такта: раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре… Так она развлекает себя в ночной тишине, так успокаивает — глупым бесполезным счетом. Иногда к стуку подошв её туфель о каменный пол добавляется что-то постороннее, знакомо-разнообразное: звон упавших доспехов, кубка в Зале наград, эхо жуткого смеха проказника-Пивза или загробные голоса привидений, замерших в лунном свете возле стрельчатых окон, чьи-то осторожные шаги… но самое ненавистное для Гермионы — возня и причмокивания, сменяющиеся сбивчивым шепотом и робкими смешками — о, её ровесники в большинстве своём крайне любвеобильны и неравнодушны не только к противоположному полу, но и ночным свиданиям с оным.
Каждого второго шестикурсника она лично ловила по нескольку раз, каждого первого — по одному. Не было уже тех гриффиндорцев, что не опускали бы при встрече с нею глаза в пол на следующий день после патрулирования; не осталось не нарушивших правило когтевранцев; пуффендуйцы по несколько раз извинялись, но продолжали романтические ночные прогулки по школе; слизеринцы поглядывали на неё свысока: да, кажется, только одна Гермиона не была застукана ночью в компании какого-нибудь милого парня…
Она задирала подбородок, всем своим видом показывая, что поступает крайне правильно, в отличие от остальных. Нецелованная девушка со своей гражданской позицией, которую упорно отстаивала уже несколько лет, с высокими моральными принципами, не обделенная умом… и ей тоже до дрожи в коленях хотелось, чтобы её прижали к стене и целовали, и трогали, и… она думала об этом каждое гребаное патрулирование. Это был её первый секрет, о котором она ни за что на свете не рассказала бы любопытной Джинни за бокальчиком безалкогольного глинтвейна в «Трех метлах».
Иногда, завидев страстную парочку, скрытую полумраком ночи, Гермиона отпускала свою фантазию. Та срывалась, словно неугомонный пес с цепи, и неслась вдаль, подбрасывая Гермионе горячие угли полузапретных мыслей: в поцелуях ведь не было ничего такого, и её даже звал пару раз Кормак Маклагген на ночное рандеву, вот только… не совсем из высоких моральных соображений отказывала Гермиона. Это был её секрет номер два: когда она представляла себя прижатой спиной к холодной стене, то всё время в её голове вставал один и тот же образ…
Его она видела довольно часто, но не всегда хватало духа подойти и оштрафовать на пару десятков баллов его факультет. Просто ноги не слушались, а во рту пересыхало; Мерлин, за ним было просто приятно наблюдать, его движения были уверенными и неторопливыми… и именно в его руках Гермиона представляла себя, сгорая от стыда и страшась собственных мыслей. Её тянуло к нему, его от неё едва ли не тошнило, да и стал бы он марать себя об неё, грязнокровку?
Время бежало вперед, патрулирования продолжались, и количество ночных свиданий студентов не убавлялось, несмотря на холод, царящий в коридорах, но кое-что всё же изменилось. Гермиона теперь видела его всё чаще, но совсем одного, и даже перестала штрафовать за прогулки после отбоя. Объяснить себе свои собственные мотивы она не могла; вместо списывания баллов со Слизерина она просто наблюдала за ним, снова и снова рисуя в своей голове заманчивую, но невозможную ситуацию…
— Сколько ты ещё будешь за мной следить, считая, что я тебя не вижу? — его голос тихий, но звуки бусинами рассыпаются по коридору. Он стоит, глядя в изрисованное морозом окно, обращается будто бы в пустоту, но знает наверняка — в той пустоте стоит она, и её сердце учащенно бьется, а щеки покрываются красным налетом смущения и стыда. — Тебя не учили, что шпионить плохо?
— А тебя не учили, что нарушать правила…
— Так сними с меня баллы как херову тучу раз до сегодняшнего дня и проваливай, — он оборачивается. На его губах играет ухмылка, словно он способен читать мысли и уже давно знает, о чем она думает, и это будто бы обездвиживает её.
Гермиона стоит у той самой колонны, за которой пряталась еще несколько мгновений назад, и молчит, глядя на игру отблесков пламени факелов на его лице. Он, всё ещё ухмыляясь, делает шаг навстречу к ней. Один, другой, третий; вот уже он совсем близко, на расстоянии вытянутой руки, и Гермиона инстинктивно отступает назад, пока не соприкасается спиной с прохладной каменной кладкой стены. Дыхание её прерывается на пару мгновений: он подходит вплотную, настолько близко, что она слышит его дыхание. Он опирается руками о стену по обе стороны от её головы, и у Гермионы едва ли не подкашиваются ноги, ведь всё идет почти так, как она рисовала себе в своих нескромных мечтах.
— Ты ведь ни разу не оказывалась в таком положении, — его голос понижен до шепота, и Гермиона прикрывает глаза, наслаждаясь этими звуками. Она любит, о, как она любит его голос!.. — Я уверен, что ни разу, — эти слова… он склонился к ней настолько близко, что она почти чувствует тепло его губ на своих губах. Это прекрасно, совершенно невозможно, и потому сбивает с толку.
Гермиона прикрывает глаза, и чувствует это. Его губы на своих. Он обнимает её за талию одной рукой и целует, совершенно по-настоящему целует. Она забывает, что должна дышать, она тонет в своих ощущениях, не смея обнять его за шею в ответ — ей кажется, она не имеет права. Неумело шевелит губами, отвечая на его решительную ласку и не веря, что это все происходит с ней. Коридор под пологом ночи, холод стены, касающийся её спины, тепло его рук и губ…
— Что я должен сделать потом, Грейнджер? — его голос, который она так сильно любит, возвращает её к реальности из мира иллюзий. Гермиона открывает глаза и беспомощно хлопает ресницами — это что же, очередная игра её воображения?
— О чем ты говоришь? — спрашивает она, с грустью отмечая, что на губах не «горит его поцелуй», а ведь именно так описываются ощущения после оного в любовных романах.
Драко смеется. Его смех, злой смех, эхом разносится по коридору, и Гермионе неприятно его слышать.
— Ну, как же. Ты ведь успела себе сочинить приемлемое для тебя продолжение моего поведения, разве не так?
Гермионе кажется, что она — загнанный в клетку зверь. Ей хочется сбежать, чтобы не слышать следующих его слов, но руки Малфоя всё ещё опираются о стену по обе стороны от неё.
— Напридумывала, насочиняла… Грейнджер, — разве может он оказаться еще ближе? Она и без того уже почти ощущает и слышит гулкие удары его сердца. — Знаешь, в чем твоя проблема?
Она знала, конечно. Уже мысленно ругала себя за то…
— В том, что продолжение… оно лишь, — Драко склонился к её уху, — в твоей голове, — едва слышным шепотом произнес он, и в следующую секунду его торопливые шаги гулко зазвучали в коридоре.
Маленький сценарий Гермионы так и не воплотился в жизнь.