Aladjahan
Я увидела свой особняк с окна машины Тома. Всё казалось таким знакомым, но в тот же момент, каким-то чужим. Я вышла из машины и посмотрела на Тома.
— В следующий раз, будь осторожен, — сказала я, чувствуя, как слова падают в пустоту, не затрагивая действительности, как будто любое предупреждение — всего лишь иллюзия контроля.
Том кивнул, и я поплелась внутрь особняка.
К моему удивлению, я не увидела привычную мне охрану, которая всегда сопровождала меня до самых дверей. Словно все исчезли, растворились во времени, которое больше не принадлежало мне. Как только я зашла внутрь, пространство вокруг отозвалось тишиной. Пустота. Темнота, и лишь свет от луны робко прорывался сквозь окно.
Я поднялась вверх. Моя интуиция кричала, что что-то не так, что реальность вновь готова обрушиться на меня тяжестью своих теней. Я схватилась за оружие в кармане, как за последнее напоминание о том, что могу защитить себя. Но что делать, когда враг не снаружи, а внутри?
Я вошла в свою комнату и включила свет. В полумраке возник силуэт на моем диване. Вздрогнув, я подошла ближе, пытаясь осознать, что всё это — не сон, не игра воображения, а реальность.
— Господин Махмуд?
— Присядь, Ирэн, присядь.
Горло пересохло, и я почувствовала, как в воздухе разлилась тревожная тишина. Что бы ни случилось дальше, это уже не важно. Судьба неизбежно делает свой ход, независимо от наших усилий.
Я села напротив него, ощущая, как будто что-то неотвратимое зависло в воздухе. Всё всегда сводится к одному моменту, к одной точке, где мы сталкиваемся лицом к лицу с неизбежным.
— Что такого важного вы хотели обсудить, что решили прийти прямо ко мне домой?
— Ты давно ищешь предателя, Ирэн. Того, кто разрушает изнутри, кто незаметно тянет за собой нити судеб.
— Допустим.
— Это я. Я — тот самый «предатель». Хотя это слово мне никогда не нравилось.
Моя улыбка была горькой, как будто бы на языке застыла пыль веков. Как часто правда оказывается лишь иллюзией, тенью того, что мы ожидаем увидеть.
— Так просто решили признаться? Я даже удивлена.
— У тебя нет выбора. Все твои люди давно стали моими пешками.
— И что? Зачем этот весь спектакль?
— Мне придется убить тебя.
— Я получу ответы на свои вопросы?
— Получишь. Ценой жизни.
— Хорошо, тогда моя жизнь ничего не стоит. Первый вопрос: Гартманы замешаны? Что случилось с Эммой?
— Гартманы — пешки в игре. Ты же сама это знаешь.
— Марионетки... Да, знаю. А кто вам сказал?
— Рино. Вернее, Карлос Мендос. Тот самый чиновник. Помнишь ночной серпантин, красные шторы? Мы тогда встретились там, а за нами следили тени.
Его слова всколыхнули воспоминания, которые я давно пыталась похоронить.
— Сделка состоится завтра, — говорил Махмуд, когда я подслушивала ту встречу. Вся эта сцена всегда казалась мне далеким сном.
— Значит, вы подослали ко мне Карлоса? Высокопоставленного чиновника?
— Он был никем. Твой дядя уничтожил его. А я как самый добрый, дал ему шанс.
— Кто убийца Даррена?
— Ты действительно хочешь знать? Первый — Орландо, второй — Карлос, третий — Эмма.
— Эмма? Почему её впутали?
— Это загадка. Она убила его, даже не зная зачем. Все они — марионетки. Как и ты, Ирэн.
— Не сравнивай меня с ними. Я из мафии Ли. И всегда буду главой этой мафии. Ты убьешь меня сегодня, запечатлив меня как последнюю главу мафии Ли в истории.
Махмуд улыбнулся, как будто рассматривал не человека, а фигуру на шахматной доске.
— Хорошо. Но знаешь, у твоего рода могло бы быть продолжение.
— Что?
— Помнишь тот день, когда тебе вдруг стало плохо, и ты потеряла сознание прямо перед кабинетом своего дяди? Так вот, дорогая, в твоего дядю в тот день выстрелил Том Каулитц. И тебя вырубил он.
Я была не сильно шокирована. В мире, где предательство и манипуляции стали нормой, такие откровения стали неизбежной частью нашего существования. Тем не менее, что-то в душе говорило "дальше".
— И что потом?
— В тебя вкололи столько препаратов, что ты оказалась в больнице. Ты была в коме, не помнила этих моментов. Подумай только: ты была в коме несколько недель, но эти недели казались для тебя лишь несколькими мучительными днями. Тебя то приводили в особняк, но забирала скорая. Вскоре ты потеряла ребенка от Тома Каулитца.
Мое сердце будто остановилось. Я носила ребенка?
— Это не правда, — вдруг прошипела я.
— Не хочешь — не верь. Но знай, что Том знал о твоей беременности еще в тот день, когда ты попала в больницу впервые. Но в тебя продолжали вкалывать и вкалывать... Ему было глубоко плевать на тебя и твоего ребенка. Кажется, он даже хотел избавиться от ребенка, в том числе и от тебя.
К глазам подступили слезы. Смысл жизни так часто определяется не тем, что мы имеем, а тем, что мы теряем. Я простила его один раз, но теперь уже не могу простить.
— Все знали о моей беременности, но скрыли её?
— Поэтому тебе предлагали замуж за Тома Каулитца. Но ты гордая — отказала.
Внезапно слезы предательски потекли. Сколько раз мы стремимся к идеалу, не понимая, что идеал сам по себе — это лишь призрак, который ускользает от нас, оставляя за собой разочарование.
— Ох... наша единственная надежда, умерла.
Мужчина встал с места и достал из кармана пистолет, очень знакомый. Он направил его на меня.
— Этим пистолетом убили твою мать, твоего отца. И знаешь что самое интересное? Это пистолет принадлежит нам, Аладжаханам. Ты заметила номерную надпись.
Воспоминания о сне с матерью, где она направляла на меня то же оружие, вновь всплыли перед глазами. Пистолет оказался напротив моего лба.
И я поняла, что отдаю последнее ценное — свою жизнь.