Часть 14
Антон просыпается в тёплых объятиях и непонимающе хмурится. А спустя всего пару мгновений он резко распахивает глаза и дёргается, порываясь встать, но рука Арсения крепко прижимает его к своей груди, и он падает обратно на его плечо. Мужчина сдавленно мычит что-то сквозь сон, недовольный таким пробуждением, и приоткрывает глаза.
— Чё суетишься? — спрашивает он, принимая более удобное положение и не спеша убирать руку с тощего бока. А у Шастуна код тревоги в голове красный: они целовались!
— Бля... — тихо выдаёт он, снова пытаясь подняться, и снова преграда в виде руки учителя не даёт ему выбраться из постели.
— Тош, тише будь, — просит мужчина, явно не успев ещё проснуться.
С третьей попытки мальчишка всё же выбирается из объятий и бежит в ванную комнату. Ему срочно нужно уйти подальше от Арсения, потому что воспоминания прошедшей ночи ужасно смущали, а ещё ему нужно умыться холодной водой, чтоб побыстрее прийти в себя и окончательно проснуться. Попов остаётся досматривать свой сон и ещё долго не выходит из комнаты. Вернуться обратно в свою мягкую кровать для него было блаженством. И как Шастун только так долго спал на диване с его-то ростом?..
— Доброе утро, — раздаётся хриплый голос. Антон вздрагивает, оборачивается на Арсения, который проходит на кухню в свободной белой футболке и серых пижамных шортах, берёт со стола чашку и, набрав воды из фильтра, осушает в пару глотков. Весь его вид расслабленный и заспанный, оттого донельзя уютный. Шастун рядом с ним — комочек сжатых нервов. Он не может перестать думать о поцелуе, о горячих руках на своём теле, о нежных успокаивающих прикосновениях, о шёпоте на ушко. Юноша краснеет и прячет глаза. — Тош, на меня посмотри, — просит мужчина уже более твёрдым и настойчивым голосом. Не увидев ответной реакции, он вздыхает, убирает чашку в сторону и, преодолев расстояние между ними в пару шагов, кладёт ладонь на подбородок младшего и вынуждает поднять голову. Их взгляды пересекаются. Антон пытается отвернуться, но Попов не даёт, лишь усиливает хватку, которая становится почти болезненной. — Ты жалеешь о том, что было ночью? — напрямую спрашивает Арсений. У Антона от такой прямолинейности из груди вылетает сдавленный вздох, и он выгибает свои бровки домиком, а слов найти не может.
Он целовался ночью с мужчиной и получал от этого удовольствие. И его заставляют признать это вслух. Он просто не может.
— Арс, — отведя взгляд, цедит подросток. — Отстань, — добавляет он неловко, делая шажок назад.
— Да ладно, — усмехнулся Арсений, и лицо его озарилось, будто он застал какое-то счастливое событие. — Ты стесняешься? — почему эта догадка вызывала у старшего столько радости, Антон категорически понять не мог. — Я поражаюсь тебе с каждым днём всё больше, — Шастун зло взглянул на мужчину исподлобья, как будто тот стоял и оскорблял его.
— Хватит так улыбаться, — рыкнул мальчишка недовольным голосом, скрестив руки на груди.
— А то что? — откровенно веселится собеседник. Шастун закатывает глаза, как будто он вёл разговор с раздражающим ребёнком, который не понимает очевидных вещей, и шагает вперёд, намереваясь избавиться от пристального внимания. Арсений перехватывает его за руку и прижимает к себе, заключая в тёплые объятия. Антон замирает на месте от неожиданности, рвано выдыхает воздух из лёгких, и его брови вздымаются вверх домиком, когда он смотрит на учителя снизу вверх в силу небольшой разницы в росте. — Я обидел тебя? — нахмурившись, серьёзным тоном спрашивает мужчина. — Или я тебе неприятен? — добавляет он, пристально рассматривая зелёные глаза.
— Нет, — тихонько отвечает подросток, сбитый с толку такой сменой настроения.
— Ты жалеешь о нашем поцелуе ночью? — с той же серьёзностью спрашивает Попов.
— Нет, — понимая, что от него действительно ждут честного ответа, произносит мальчишка севшим голосом. Арсений удовлетворённо улыбнулся уголком губ.
— Я хочу, чтоб ты знал, что я хотел этого. Давно хотел тебя поцеловать. Это не была случайность. И, если ты не против, я хочу сделать это снова, — Антон мгновенно заливается краской, его как будто прошибает электрическим разрядом, и по коже ползут мурашки. Вместо ответа подросток легонько подаётся вперёд, привстает на носочки и утыкается губами в губы напротив, растворяясь в этой желанной ласке.
Это было спонтанно, необдуманно и так странно, а вместе с этим приятно, что мальчишка теряется, не понимает, как нужно реагировать, и просто прикрывает глаза и наслаждается ощущением. Тёплые губы Арсения нежно касаются его собственных, ладони мужчины смыкаются за его спиной и прижимают к себе.
Антон аккуратно отстраняется, прячет взгляд зелёных глаз, смотрит в пол, но всё равно улыбается, как будто это был первый в его жизни поцелуй с любимым человеком. Арсений смотрит на него, улыбается, чуть щурит голубые глаза, всё ещё не выпускает из объятий.
— Будешь завтракать? — по-семейному, так просто и уютно спрашивает мужчина, переместив одну руку на подбородок юноши и легонько вздёргивая его голову, вынуждая заглянуть себе в глаза.
— Да, — расплывается в неловкой улыбке Шастун.
Антон думает, что его никогда и никто так не комфортил, как Арсений.
Антон думает, что его улыбка совершенно точно дурацкая, но не может надолго стереть её с лица.
Антон облизывает влажные от поцелуя губы, и по телу бегут мурашки.
***
Антон, сидя на пыльной бетонной ступеньке, часто бьёт подошвой кроссовка по полу и нервно затягивается сигаретой. Димка с Серёгой смотрят на него заинтересованно, но пока ничего не говорят, дают первому начать этот разговор, который Шастун явно хотел затеять, хоть ещё и не понятно, на какую тему. Они встретились в заброшке пятнадцать минут назад, обсудили все недавние события, повспоминали прошедшую стрелку, а потом Антон заикнулся, что хочет кое о чём им рассказать, но тут же затих, словно сказал что-то не то.
— Короче... — выдавил он из себя наконец, бросая окурок в сторону и до последнего наблюдая, как красные искры разлетаются в сторону от каждого столкновения подожжённого фитиля с бетонной поверхностью.
— У кого короче — тот дома сидит и отращивает, Тох, резче давай, — закатывает глаза Матвиенко, не любящий все эти долгие паузы и интриги. Позов беззлобно ткнул его локтем под рёбра.
— Завались, ты же видишь, он нервничает, — цедит Димка.
— Короче, я с Арсом засосался, — зажмурив глаза, словно ожидая удара, быстро протараторил Шаст.
— Ты чего сделал? — переспросил Серёжа, нахмурившись, словно ему могло послышаться.
— С Арсом поцеловался, — вздохнув, обречённым тоном повторил Антон.
— Оу... — неловко проронил Димка, почесав затылок.
— Нихуя себе, как это произошло? Ты его поцеловал? Он выгнал тебя из дома? Ударил? Что?! — перечисляет худшие исходы вслух Матвиенко, паникуя от этого ещё больше.
— Нет... совсем нет, — покачал головой Шастун, глядя на ребят снизу вверх и неловко поджимая губы. — Он... это он меня поцеловал. Точнее, я как бы хотел, но он опередил. Ночью. И сегодня утром мы тоже целовались. Бля-я-ять, — парень закрывает лицо руками, тяжело вздыхает, затем трёт виски, словно у него разболелась голова от всех мыслей, связанных с учителем.
— Так ты... был не против? И вообще, что? Он поцеловал тебя?! — Димка делает шажок вперёд, не замечая этого, заинтересованный такой новостью, и смотрит на Шаста пристально.
— Ебануться, — резюмирует Серёжа.
— Ты хотел этого? — уже тише спрашивает Димка, переварив всю информацию. Этот вопрос внезапно стал единственным важным для него.
— Да?.. Да, я хотел, — неловко произносит Антон севшим голосом. — И я захотел, чтоб вы знали. Сложно держать это в себе, — он кусает губы, смотрит себе под ноги, сцепляет руки в замок и неловко перебирает пальцами.
— С нашей стороны было бы странно осудить тебя за это, — произносит Серёжа задумчивым тоном.
— Да уж, — хмыкнул Димка, поддерживая слова своего парня. — Хорошо, что вы с Арсением смогли поладить. Ты с ним, кажется, стал чувствовать себя лучше, чем когда жил с мамой, так что это правильно. Я рад за вас, — тщательно всё обдумав и взвесив в голове, говорит Позов.
— Согласен, главное, чтоб тебе было комфортно, — поддакивает Серж, затягиваясь сигаретным дымом.
У Антона невольно улыбка на бледных губах, и в глазах читается радость.
***
Антон лежит на кровати Арсения в его объятиях и прикрывает глаза от удовольствия. Мужчина ласково гладит его по лопаткам сквозь пижамную серую футболку и нежно целует в губы. Он улыбается и смотрит так по-доброму, что у Шаста сердце, пожалуй, впервые сжимается от нежности.
— Тош, — шепчет брюнет на ушко, касаясь губами хрящика. У Антона от этого мурашки по всему телу.
— М-м? — спрашивает подросток, приоткрыв зелёные глаза. Парень всё ещё не может понять, как так вышло, что они вдруг легли спать вместе и вот уже полчаса вместо сна нежатся в ласках друг друга.
— Я люблю тебя, — произносит Арсений, заглядывая в глаза напротив. Антон замирает, словно испуганный кролик при виде света фар, и зрачки его глаз расширяются. Антону никто не говорил, что любит, с такой уверенностью в голосе. Да и вообще он давно не слышал подобных слов, тем более по отношению к себе. — Ты согласен стать моим парнем? — добавляет Попов, словно желая окончательно добить юношу эмоциями.
— Арс, — к Шастуну способность говорить возвращается не сразу. — Ты это серьёзно? — спрашивает он, непонимающе нахмурив брови и слегка приоткрыв губы.
— Абсолютно, — кивнув головой, заверяет учитель.
— Я... Я в отношениях никогда не был. Не умею, — испуганно произносит Антон, приподнявшись на локтях. Арсений, тихо рассмеявшись такой растерянности, положил руку поперёк груди подростка и одним движением вернул его обратно в постель.
— Научим, — заверяет он, наклоняясь к лицу юноши и проводя кончиком носа вдоль линии его скул. — На то я и учитель, — добавляет он шёпотом. Такой каламбур немного расслабляет повеселевшего мальчишку, и он успокаивается, подставляя свои губы под очередной поцелуй.
— Хорошо, я согласен, — в приоткрытые губы мужчины шепчет он, когда они прерывают поцелуй, чтоб вдохнуть глоток воздуха. — И я люблю тебя, Арсений, — добавляет он пристыженно, и кончики ушей начинают пылать. Он не привык признаваться в чувствах, да и все эти пафосные фразы не звучали раньше в его лексиконе. Антон скорее спешит углубиться в очередной поцелуй, спасаясь от смущения, которое его настигло.
***
До окончания девятого класса остаётся какая-то неделя. И всего-то. Антон нервничает, потому что не знает, что его ждёт дальше. Он всё это время жил одной лишь мечтой — свалить бы из этого города навсегда и не возвращаться, но осталось совсем немного времени, а у него даже чётко сформулированного плана на будущее нет. Да ещё и отношения с Арсением... Он к учителю привязан до невозможного. Эти мысли о будущем пугают. Антон начинает курить больше и есть меньше. Попов это замечает, ругается на него время от времени, но сам почти дома не бывает: много бумажной волокиты на работе, всё-таки к концу подходит учебный год, осталось немного поднажать, а там можно и расслабиться.
Вечером того же дня оба сидят на кухне. Оба уставшие. За окном уже сумерки, на столе дымится горячий чай с лимоном, в пиале конфеты и печенье.
— Антон, — обращается к нему мужчина, поддевая рукой тонкую кисть Антона и сплетая пальцы.
— М? — коротко отзывается юноша, покусывая нижнюю губу и всё думая о том, а как они будут дальше.
— У меня есть предложение, только условие — обдумай его серьёзно, ладно? — мальчишка слегка хмурится и усмехается уголком губ. Ну что этот невероятный человек снова удумал?..
— Слушаю, — кивает головой парень, подползая ближе к Попову и зарываясь в его тёплые объятия. Мужчина, не задумываясь, целует его сухими губами в висок и растирает вечно холодные предплечья.
— В этом году я подавал заявку на вакансию учителя старших классов по русскому и литературе в один питерский лицей, я и сам учился в нём когда-то, — Антон вздёрнул голову, глядя на мужчину снизу вверх. — Сегодня мне позвонили. Меня готовы принять. Дослушай, кому говорю, — беззлобно рыкнул он на задёргавшегося в объятиях мальчишку. — У меня в Питере есть квартира, её когда-то подарили родители. Я знаю, что ты хочешь уехать отсюда, и я хочу того же, здесь невыносимо. Я смогу преподавать в лицее, ты сможешь получить образование за десятый и одиннадцатый класс в хорошей школе, будем так же жить вместе. Как тебе такая альтернатива, устроит? — Антон нахмурился, убрал руки учителя в стороны от себя и сел напротив него, чтоб говорить, глядя в глаза.
— В Питер?.. И дальше учиться там? — Антон покачал головой из стороны в сторону, поджал под себя ноги и закусил губу. — Я боюсь, Арс. Я не смогу. У меня знаний никаких, они не захотят меня даже брать в десятый, я толком не учился, — Арсений, ласково улыбнувшись мальчишке, вновь притянул его к себе с чуть большей силой, потому что ощутил лёгкое сопротивление.
— Всё будет хорошо, малыш, я буду рядом, я помогу, — заверил его мужчина, снова успокаивающе целуя в висок. — У тебя будет много свободного времени, чтоб подтянуть себя по всем предметам. Я всегда буду рядом, слышишь? Мы справимся вместе, — и Антону вдруг стало так хорошо от представлений о такой жизни, что на губах проступила улыбка.
— Думаешь, получится?.. — спросил он.
— Уверен, что получится. Ты и я, и новый город. Оставим всё это в прошлом, начнём с чистого листа, — и Шаст принимает единственное правильное решение — соглашается.
Антон думает, что, кажется, он вытянул счастливый билет впервые за всю жизнь.
Антон думает, что уехать из этого Воронежа — лучшее решение в его жизни.
Антон думает, что он снова хочет по-настоящему жить, будто ему снова двенадцать, а впереди — только прекрасное безоблачное будущее.
Антон любит Арсения.
Арсений любит Антона.
Антон хочет, чтоб их история закончилась в этот момент. И чтоб дальше — только прекрасное далеко, как в песне.
***
Антон, собравшись с мыслями, пару раз стучит костяшками по поверхности двери и остаётся ждать отклика. Он кутается в свою толстовку, словно стараясь упрятаться в ней и отгородиться от окружающего мира, и хмуро смотрит по сторонам. Разбитая плитка под ногами, потрескавшиеся бетонные ступеньки, ведущие вниз, пыльные перила — всё это настолько приелось глазам, что он и не замечал этого антуража последние несколько лет, а сейчас вдруг заострил внимание на каждой детали. В этом подъезде прошло слишком много моментов его подростковой жизни, и почти все они имели негативный окрас. Уехать бы поскорее...
Дверь приоткрывается немного, не на четверть даже, и то меньше, и через образовавшуюся щёлку на него тяжёлым взглядом замутнённых глаз смотрит мама. Волосы на голове небрежно собраны в пучок, сальные пряди поблёскивают на слабом свету, льющемся из коридора. Одной худой рукой она обнимает себя поперёк живота, прижимая грязный розовый в аляпистых пятнах халат к телу, второй держит дверь. На ногах облезшие серые тапочки со стёртой подошвой, которые противно шоркают всякий раз, когда она переминается с ноги на ногу. У неё болезненный вид. Вся бледная, высохшая, серая. Смотрит недружелюбно, не рада этой встрече. Антон сглатывает ком в горле, чувствует себя неприятно. Из квартиры несёт запахом перегара и тяжёлого табачного дыма, а ещё затхлостью, будто эти стены давно не видели свежего воздуха. Парень старается дышать неглубоко и через раз, чтоб не стошнило.
— Мам, — говорит он, едва найдя в себе силы разомкнуть губы. Слово тонет в булькающем звуке, и он, прокашлявшись, повторяет. — Мам, — голос звучит твёрже, отчётливее. — Я уезжаю завтра. В Питер. Наверное, навсегда. Пришёл сказать, чтоб ты знала, — и застывает на месте, глядя на маму зелёными глазами, в которых как в эпоксидной смоле застыла жалость и грусть.
Антон хочет, чтоб мама ответила хоть что-нибудь.
Женщина, поджав сухие губы, слабо кивает головой.
— Правильно, — голос у мамы хриплый и прокуренный, почти неузнаваемый. Не тот родной, каким Антон запомнил его, когда был маленьким. Чужой, словно и не её вовсе. — Хорошо, что уезжаешь. Здесь у тебя будущего нет, — и слова эти почему-то режут по живому. Шастун сильнее кутается в кофту, в глазах появляется влага, которую он старательно сдерживает, но глаз от мамы не отводит. Он её, наверное, в последний раз видит. Она даже не расстроена, как будто даже рада. — Да, правильно, — повторяет она снова, отведя взгляд, и снова головой качает пару раз. — Уезжай поскорее, а то в подъезде и так слухов много. Уезжай, — повторяет сухими губами снова и, не поднимая взгляд на сына, хлопает дверью, закрывая её перед носом подростка.
Антон руки сжимает так, что ногти на внутренней стороне ладоней оставляют следы-полумесяцы, почти до крови. Он крепко-крепко зажмуривает глаза, чтоб не расплакаться как маленький, и глубоко дышит носом, чтоб успокоиться. Родная мама его даже на порог дома не пустила.
Антон чувствует остро как никогда раньше — надо валить отсюда навсегда, его здесь ничего не держит.
Снизу доносятся голоса двух женщин, которые медленно поднимаются наверх, бурно обсуждая свежую сплетню. Тётю Машу и тётю Любу Антон узнаёт издалека.
— Слышала, вчера ночью скорая приезжала? Дед Ваня из тридцать шестой-то помер. От рака легких, — нарочно громко, чтоб побольше людей услышали, говорит одна.
— Да ты что?! — натурально удивляется другая и начинает охать. — Ой, ужас какой... Я думала, выздоровеет...
— Да куда там, — причитает собеседница.
Антон уходит в квартиру Арсения. Не хочет больше в подъезде находиться. Атмосфера слишком угнетающая.
***
— Готов? Все вещи собрал? — спрашивает Арсений, подойдя со спины и по-свойски приобняв парня поперёк живота.
— Шутишь? У меня вещей — раз-два и обчёлся, — фыркнул Антон, рассматривая один-единственный рюкзак со шмотками и пакет рядом с ним. — Я с пацанами схожу попрощаюсь, ладно?.. — обернулся через плечо юноша.
— Конечно, — тепло улыбнулся ему брюнет. — Только недолго там, ладно?.. Хочу, чтоб мы сегодня засветло выехали, не хочется ехать в потёмках, — Антон кивает понятливо пару раз.
— Не верится даже, — лёгкая улыбка коснулась мальчишеских губ. — Реально уезжаем...
— Давно пора было, — решительно произнёс в ответ мужчина. — Вообще не знаю, зачем сюда приезжал... Видимо, судьба привела, чтоб я тебя встретил, — Шастун закатил глаза от такой романтики и негромко хмыкнул.
— Судьба у тебя с юмором, — Арсений коротко рассмеялся, соглашаясь с этой фразой. — А реально, зачем ты приехал сюда, если у тебя квартира в Питере? — непонимающе нахмурился юноша.
— Искал тут лучшей жизни, хотел залечь на дно, сбежать ото всех. Вот и залёг. А теперь понял, что зря бежал. Меланхоличное настроение испарилось, домой потянуло, — Попов ещё раз бросил взгляд на часы. — Так, выезжаем часа через два, не позже. Переночуем в отеле этой ночью, а завтра к вечеру будем в Питере. Так что беги давай к пацанам, не теряй времени, в машине ещё наговоримся с тобой, — мужчина ласково целует парня в макушку, благословляя в путь-дорогу.
— Понял, побежал, — шутливо отчитался Шаст и, не тратя время впустую, отправился в заброшку, где договорились встретиться.
Серый с Димкой уже на месте. Матвиенко сидит на бетонной ступеньке, Позов у него на коленях, курят одну сигарету на двоих, о чём-то шепчутся между собой и смеются.
— Э, пидоры! — окликает их Антон, и голос эхом отражается от стен.
— От пидора и слышу, — растягивает губы в улыбке Матвиенко. Димка ржёт с этих придурков, поднимается с тёпленького места и обнимает Антона. Матвиенко поступает так же. — Чё, прям окончательно всё решено, уезжаешь? — уточняет на всякий случай парень.
— Да, уже вещи собрали, — подтверждает юноша, счастливо улыбаясь. Он вообще стал чаще улыбаться в последнее время.
— Круто, молодец, Тох, здесь ловить нечего, — ободряюще хлопает его по спине Позов. — Я тоже свалю после одиннадцатого подальше отсюда.
— Ну, а я туда, куда и этот, — пожимает плечами Матвиенко, указав на своего парня.
— Пойдём наверх, покурим? — предлагает Антон. Пацаны соглашаются, поднимаются на крышу.
Погода в этот день пасмурная и ветреная. Антон зябко кутается в толстовку, садится на брошенную посреди крыши бетонную плиту и закуривает последнюю сигарету из пачки. Пацаны поступают так же.
Они вспоминают все моменты из школы, которые всплывают в памяти. Обсуждают учителей и учеников, припоминают самые интересные истории и время от времени ненадолго затихают полностью, осознавая, что прощаются, наверное, надолго, может быть — навсегда. Питер от Воронежа далеко.
Несколько холодных капель дождя падают сверху, разбиваются о пол. Начинает моросить.
— Холодно. Может, пойдём уже?.. — робко предлагает Позов, растирая замёрзшие руки.
— Конечно, — поддерживает его Антон, ощущая, что вдоволь наговорился с парнями.
— Да, прохладно как-то, — поддерживает Серёжа.
Парни втроём спускаются вниз, выходят из заброшенного здания и направляются к развилке, где их дороги расходятся — Димке с Серёжей в одну сторону, Антону в другую.
— Блять, сиги купить забыл в дорогу, мои кончились, — вспоминает Шаст, досадливо поджав губы. Он заглядывает в пустой коробок, словно намереваясь найти там припрятанную сижку, но, смирившись с положением, выбрасывает её в мусорку.
— До ларька минут двадцать идти в одну сторону, успеешь? — интересуется Серёжа.
— Блин, да уже выезжать через полчаса...
— Я бы свои отдал, но тут только две, вряд ли сильно спасут, — сочувственно пожимает плечами Позов.
— А я его курю, свои дома забыл, — добавляет Серж. — Да на заправке купишь, чё ты паникуешь, — Антон вздыхает. Ну не скажет же он пацанам, что его накрыла дикая ностальгия, и он внезапно захотел выкурить сигарету на том месте, где всё это началось — на лестничной клетке, свесив ноги вниз, просунув их через перила. Грёбаный он символист. Да и Арсений не в восторге будет, если он при нём будет покупать сигареты. Он при мужчине вообще старается особо много не курить, Попову это не очень нравится.
— Да есть попроще план, — вдруг вспоминает Антон, поднимая голову и глядя на многоэтажку, которую они уже оставили за спиной. — Я там пачку сиг припрятал, всё равно уезжаю, это последний шанс ими воспользоваться. Пойду заберу свой тайник, и всё, можно ехать со спокойной душой.
— С тобой сходить? — спрашивает первым Димка.
— Да не, щас сгоняю быстро — и домой сразу. Ну всё, пацаны, до скорого, — он крепко жмёт руку Серёжи, тот притягивает в объятия, хлопает по спине пару раз, затем прощается с Димкой.
— Хорошей дороги, — желает ему Позов.
— Напиши, как доедешь, — добавляет Матвиенко.
Антон поднимается по ступенькам наверх. Эхо шагов отражается от стен. В здании тихо, пусто. Он смотрит по сторонам, идёт нарочно медленно.
Вот место, где он застал Диму с Серёжей.
Вот место, где они пробовали снафф.
Вот их пустые банки из-под энергетиков стоят в углу.
Вот куча бычков валяется, и следы от подошв. Здесь они часто курили.
Это — их место, и оно, пожалуй, единственное, по которому Антон будет скучать в Воронеже.
Антон выходит на крышу. Ветер ударяет в лицо, забирается под кофту. Вроде как обещали неделю дождей, а потом резкое потепление. Интересно, а в Питере сейчас солнце или так же пасмурно?..
Шастун вынимает свою старую нычку — нетронутую пачку сигарет. Какое-то время крутит её в руках, рассматривая со всех сторон, хотя она точно такая же, как и десятки предыдущих, которые он скурил. Но парень чувствует — эта особенная. Эта — последняя. Стоя посреди крыши, честно клянётся самому себе, что бросит сразу, как скурит последнюю сигарету из этих двадцати. Арсений будет рад. Да и в новой школе, наверное, дела с курением обстоят жёстче, ведь это не его воронежская шарага.
Антон вскрывает упаковку, закуривает, стоя посреди крыши. Делает затяжку, выдыхает, запрокинув голову и прикрыв глаза. Кайфово. Смотрит по сторонам и поверить самому себе не может, что сваливает. Ходит вдоль низеньких ограждений крыши, смотрит вниз, узнаёт каждое местечко.
Вот как на ладони гаражи. Он там слонялся всё детство, искал подработку, курил, изредка вынужденно дрался на стрелках.
А с другой точки видно уже его хрущёвку. Старенькая и обветшалая. И двор рядом с ней маленький, неухоженный, заросший сорняками.
А вот там вдалеке — школа. Бетонное здание, кажется, навечно впечатанное в маленький уголок периферийного Воронежа.
Антон медленно ступает дальше, останавливается около торчащих из крыши толстых ржавых проволок. И ограждение рядом с ними всё рассыпалось крошкой. Самый ненадёжный участок всей крыши. Он осторожно подходит чуть ближе, ступает между проволок, останавливается у края, отсюда лучше всего видно дорогу, которая ведёт из города на выезд. Затягивается сигаретой. Ещё шаг вперёд — и пропасть. Чувство адреналина Антону нравится, но он всё равно соблюдает осторожность, даже придерживается за одну из металлических проволок, чтоб подстраховать себя. Мыслей о суициде в голове больше не возникает. Наконец-то.
Парень вздрагивает, когда холодный ветер проникает под кофту, кутается в неё сильнее и хмуро смотрит на небо над собой. Оно тяжёлое, серое, нависает как купол, не пропускающий солнце. И вдобавок продолжает моросить мелкий дождь. Бетон под ногами начинает блестеть от влаги.
Докуривает. Бросает бычок вниз, с высоты восьми этажей. Окидывает последним взглядом пейзаж. Разворачивается и делает шаг по направлению к двери, через которую зашёл сюда. Арсений его ждёт, пора возвращаться домой. Туда, где его ждут. Единственное место в этом огромном, почти бесконечном мире, где ему будут рады, где на него не всё равно.
Его домом стала даже не чужая квартира, его домом стал парень из квартиры напротив. Арсений Сергеевич. Школьный учитель, гей, питерский интеллигент и просто пидор. Антон хмыкает. Арсений бы его по головке за такую характеристику не погладил.
***
— Как думаешь, мы с ним ещё встретимся? — спрашивает Дима задумчивым голосом. Жалко было расставаться с другом.
— Уверен. Сами к нему поедем, если он не вернётся сюда... да вряд ли вернётся. Да, к нему лучше поедем, — заверяет Матвиенко.
— Да, съездим, если будет возможность. Хорошо, что он уезжает, ему этот город вообще не на пользу...
— Будто нам здесь офигенно, — ворчит Серёжа. — Я бы тоже уехал...
— Уедем через два года. Надо школу закончить, без неё в вышку на врача не возьмут... А тебе, чтоб пойти в физвоз, тоже 11 классов нужно закончить, так что не ворчи.
— Скорее бы уже... Дим! — резко обрывает свою речь на полуслове, кричит не своим голосом Серёжа. Они все это время шли по краю обочины, отделённой от проезжей части лишь линией разметки, и вдруг впереди идущая им навстречу машина вылетает на встречку. Серёжа это замечает первым, она буквально метрах в двадцати, а по встречке едет другая машина. Матвиенко толкает парня на себя, ведь он шёл по левое плечо от Позова, чуть дальше от края дороги. Громкий звук от двух столкнувшихся в лоб машин всколыхнул, кажется, весь район. В парней летят осколки стекла и мелкие обломки от корпусов машин, но оба целы, отделались лишь царапинами. — Пиздец! — громко ругается вслух Серёжа, широко распахнутыми от шока глазами осматривая аварию всего-то шагах в тридцати от них. Поднимается гул машин, оба встречных потока останавливаются. — Чё это, блять, было...
— Ахуеть, — часто дышит Позов, так же находящийся в состоянии шока.
Начинается суета.
***
В кармане Антона раздаётся звонок. Он останавливается на месте, отойдя на два шага от края, лезет в карман, вынимает гаджет. Арсений, видимо, уже его потерял.
— Тош, ты там скоро? — спрашивает он без предисловий.
— Уже лечу, Арс, — с улыбкой отозвался младший.
— Давай, жду. Тебя может на машине забрать? Ты где сейчас?
— Да не парься, уже подхожу к дому, — немножко сочиняет на ходу мальчишка. Ему идти минут десять, если перейдёт на бег — и того быстрее.
Антон убирает телефон в карман. Сильный поток ветра вырывает из его руки пачку сигарет, которую он едва ли сжимал в пальцах, и парень раздражённо оборачивается через плечо, замечая её в шаге от края крыши. Досадливая мысль о том, что за новой он уже не успеет, заставляет недовольно насупиться и, недолго помявшись на месте, развернуться, чтоб забрать её.
— Дебил криворукий, — шепчет он себе под нос беззлобно. Антон уже был решительно настроен уходить. Ещё и этот раздражающий моросящий дождь... Воронеж словно пытается поскорее избавиться от него и посылает плохую погоду. Пацан делает пару быстрых шагов, останавливается у края, придерживается за ржавый металлический прут, потому что размокшая кирпичная крошка в выбоинах на полу у края крыши не внушает чувство безопасности, наклоняется, резко подхватывает картонный коробок с сигаретами и, развернувшись, заносит ногу для шага, желая как можно скорее уйти.
Резкий громкий звук рассекает воздух. Земля под ногами по ощущениям содрогнулась вместе с ним. Антон, не ожидавший его, рефлекторно дёргается всем телом, испугавшись. Он резко поворачивается на то ли взрыв, то ли сильный удар и неловко оступается. Нога скользит по влажной крошке, потому что бетон под ногами неровный, весь в выбоинах и заполненный этой размокшей кашей. Он хаотично машет свободной рукой, стараясь найти опору, и, бросив сигареты, хватается второй рукой за торчащий в бетоне прут, делает попытку подтянуть своё тело ближе к нему, подальше от края, но сырая крошка скользит под ногами, и он с замиранием сердца ощущает, как близко оказался рядом с краем. Старый ржавый металлический прут в руках гнётся и с треском ломается ещё до того, как парень успевает предпринять хоть какое-то действие. Он теряет опору, а самый край крыши, на котором он стоял опорной правой ногой, рассыпается, будто кусок прогнившего дерева. Старые низкие ненадёжные камни, кое-где всё ещё ограждавшие край крыши, высохли за годы и превратились в пыль и требуху. Это всё происходит за каких-то пару секунд, словно прошёл лишь один миг, но для Антона как будто прошла целая вечность между этим ужасно громким хлопком и ощущением падения.
— Нет! — кричит он не своим голосом.
Антон не чувствует под ногами твёрдый бетон, и это ощущение пугает его так сильно, что тело словно покрывается холодом изнутри и снаружи, и крик замирает в грудной клетке, не в силах прорваться сквозь вставший поперёк горла непроглатываемый ком.
Руками он всё ещё пытается найти опору, но её уже нет. Он лишь царапает воздух.
Антон думает, что совершил ужасную ошибку.
Антону страшно так, что дыхание спирает, и он не может сделать даже крошечный вдох.
Антон падает.
Он открывает глаза на одну крошечную секунду, и изображение всё размытое, словно погружённое в водоворот, и расплывшееся от слёз в глазах, которые появились из-за слишком быстрой скорости падения. Зелёные кусты смешались с серым бетоном, коричневой землёй... Антон закрывает глаза. Единственное, чего он хочет — не видеть, как быстро приблизится к концу своего падения. Потому что в голове пульсирует одно сплошное: ты сейчас умрёшь. Шаст боится боли так сильно, что разрыдался бы в голос прямо сейчас, если бы у него было время, чтоб поставить эту секунду на паузу, взять хоть короткую передышку перед тем, как всё закончится.
Его последняя мысль, за которую он цепляется: Арсений. Имя пульсирует на задворках сознания, электрическим разрядом бежит под кожей. Арсений — единственный, о ком вспоминает Антон за секунду до финала своей истории. Остальное в его жизни не имело никакого смысла.
Его сосед из квартиры напротив — единственное, в чём был смысл существования.
Один миг — и удар всем телом о твёрдую землю.
Антон больше ничего не думает.
Антон больше ничего не чувствует.
Антону больше не страшно.
Антону не больно.
***
Арсений роняет на пол чашку, на дне которой ещё плескался остывший кофе, когда за окном раздался резкий и громкий звук удара, от которого даже окна в рамах затрещали. Мужчина дёргается рефлекторно, а затем резко переводит взгляд себе под ноги, где только что разлетелась на сотни осколков кружка. Он досадливо поджимает губы, берёт с кухонной тумбы бумажные полотенца, отрывает несколько штук и бросает сверху, чтоб жидкость не растеклась дальше.
Направляется в подъезд, чувствует смутное ощущение тревоги. Слишком громким был звук, слишком внезапно он нарушил тишину их района. Другие заинтересованные соседи тоже подтягиваются на улицу, узнать, что произошло. Арсений быстро преодолевает ступеньки, отворяет тяжёлую дверь, ведущую из подъезда, смотрит по сторонам.
— Что случилось? — шевелит сухими губами, хмурится, смотрит по сторонам, чувствует себя как будто не к месту среди небольшой группы уже собравшихся людей, которые так же как и он пришли выяснять произошедшее.
— Кажется, авария, — неуверенно отзывается какой-то молодой человек. — Хотите пойти со мной, посмотреть? Выясним заодно, — предлагает мужчина. Сейчас Арсений фокусирует на нём своё внимание, понимает, что сделал поспешные выводы и назвать его молодым не так-то корректно, ведь мужчине, судя по внешности, лет за сорок, но коротко стриженные волосы, гладкая кожа лица и повседневный прикид, состоящий из кроссовок, джинсов и простой белой футболки, поначалу ввели в заблуждение.
— Пойдёмте, — легко соглашается Попов. На ходу мужчина набирает номер Антона, потому что странное чувство тревоги щекочет изнутри по рёбрам, но телефон оказывается недоступным. Учитель задумчиво поджимает губы и думает о том, что хорошенько отчехвостит мелкого засранца за то, что заставляет так за него переживать, но успокаивающее «я уже на подходе к дому», сказанное парнем недавно, немного расслабляет. Наверняка они с Димкой и Серёжей уже там, первыми побежали выяснять, что случилось и откуда шум. А телефон мог тупо разрядиться, с Шастом такое происходило регулярно.
Арсений предпочёл бы доехать на машине, но он не заводил её с прошлого утра, а, значит, ей понадобится минуты три-четыре, чтоб прогреться и прийти в рабочее состояние, а пешая прогулка вряд ли займёт больше пяти минут, всё-таки звук раздался неподалеку, за углом улиц.
Мимо проносится машина скорой помощи с мигалками, а следом, спустя не больше двух минут, ещё одна.
Но, когда Арсений оказывается на месте аварии, где жёстко столкнулись лоб в лоб две иномарки, он чувствует, как малейшая толика спокойствия, которую он внушал себе всю дорогу, исчезает, как только он видит перепуганных и белых, как мел, подростков.
Среди них нет Антона.
— Что случилось? — напряжённым голосом спрашивает Арсений, а у самого руки дрожат и голос охрипший. Димка смотрит на него растерянно и двух слов вслух связать не может.
— Один погиб, его только что погрузили, — первым подаёт голос Серёжа. Он кажется отрешённым. Они с Димой никогда раньше не видели смерть так близко, и это потрясло подростков. — Мы рядом шли, на наших глазах всё случилось, — добавил он с запинкой, и было видно, что ему тяжело говорить, словно в горле пересохло и язык плохо слушался. Может, ему просто не хотелось сейчас говорить после увиденного, но он заставил себя.
— Блять, — еле различимо шепчет Позов, уткнувшись лицом в ладони. Его всего потряхивало. Арсений окинул его сочувственным взглядом. Обернувшись, учитель наблюдает, как рядом с ними проезжает ещё одна — уже третья — скорая.
Третья?
Почему их три, когда пострадавших двое?
Скорая заворачивает в сторону заброшенной многоэтажки. Арсений не придаёт этому большого значения в первые минуты.
— Где Антон? — первым спрашивает Матвиенко, опережая идентичный вопрос Арсения. Мужчина медленно переводит на него взгляд, словно до последнего думая, что ему послышалось.
— Что? — переспрашивает он.
— Антон с вами? Домой пришёл? — Арсений так крепко стискивает зубы, что желваки проступают под скулами. Он коротко прочистил горло, крепко сжал руки на груди, едва заметно повёл бровью и напряжённо ответил:
— Я думал, Антон ещё с вами, — Серёжа слабо качнул головой из стороны в сторону.
— Он ушёл минут двадцать назад. В смысле?.. Арсений Сергеевич, что происходит... — хмурится Матвиенко, весь места себе не находит после услышанного, топчется на месте и не может перестать смотреть по сторонам.
— Не понимаю, — честно отзывается Попов.
— Звонили? — вскидывает на него взгляд карих глаз с какой-то растерянностью, отражённой во взгляде.
— Звонил, — коротко отзывается мужчина, набирает номер парня ещё раз, и снова — абонент недоступен.
— Он за сигаретами в заброшку ушёл, должен был уже быть дома, — произносит парень, чешет затылок, словно это поможет думать. — Да нет, по-любому должен был домой пойти сразу...
— В заброшку? — переспросил учитель, силясь держать себя в руках при учениках, но его всего потряхивает от напряжения. Вокруг гул машин, сирен, люди в форме мелькают перед глазами, Димка как будто вот-вот потеряет сознание от эмоционального потрясения, Серёжа еле на ногах стоит и пытается делать вид, что взрослый и может держать эмоции под контролем, а у самого кожа — белое полотно, и ноги чуть не подгибаются, а губы вместе с голосом дрожат, когда говорит.
— Да, вон та недостройка, — кивком головы указывает на неё. Арсений замечает, как рядом с заброшкой останавливается третья скорая.
В голубых глазах словно вспыхивает холодный синий огонь вместе с осознанием, что третья скорая приехала совсем не на аварию. Что Антон домой не дошёл. Что абонент вне зоны доступа. И всё это так быстро мелькает в мыслях, что Арсений замирает на месте, не реагирует ни на шум вокруг, который словно весь погас, ни на Серёжу, который ругается матом, сильно выражения не выбирая, и трясёт учителя за плечо, пытаясь достучаться.
— Что? Что, блять, вы так туда смотрите? Чт... — осекается Матвиенко и вдруг — уже осознанно — смотрит туда же, куда и Попов. Заброшка. Скорая. Антон не пришёл домой. — Не-ет... — голос скачет на середине слова. — Нет-нет-нет, — быстро-быстро тараторит подросток, делая быстрый шаг вперёд. Арсений жёстко хватает его за плечо, дёргает на себя, останавливая.
— Здесь будьте, — и голос у мужчины будто не его вовсе.
— Почему?! — не выдерживая, срывается на крик Серёжа.
— Потому что я так сказал! — кричит на него Арсений Сергеевич, смотрит сверху вниз рассерженно и взволнованно, и Матвиенко неловко шаг назад делает, испугавшись.
Серёжа начинает тупо раз за разом набирать номер Антона. Автоответчик раз за разом напоминает о бесполезности этого действия.
Антона там нет, — говорит себе мужчина, всё равно срываясь на бег.
А если он там — то скорая не к нему, — твердит себе учитель.
А если и к нему — то он просто порезался. Да, порезался, он же такой неловкий, — убеждает себя он.
А у самого ноги от шага к шагу всё более ватные. Он бежит по земляной неровной дороге, ветки деревьев закрывают вид на заброшку, не видно первых этажей, и лишь между ветками кое-где мелькает жёлтая машина реанимации.
Реанимация не приезжает на порезы, — думает учитель, и дыхание сбивается. Замедляется, пытается отдышаться, а по телу — холодный пот.
И, наконец, оказывается рядом с машиной. Та закрывает весь обзор на врачей, которые работали чуть поодаль. Идёт к ним, решительно настроенный узнать о произошедшем, убедиться, что Антона там нет, потому что его там точно быть не должно. Наступает на пачку сигарет, которая валялась под ногами, и замирает на месте. Делает шаг назад, садится на корточки, берёт раздавленную его же подошвой кроссовка пачку. Он не почувствовал пустоты, когда наступил на неё. Открывает — и, действительно, только одной в комплекте не хватает. И пальцы начинают дрожать. И перед глазами будто темнеет. И сердце бьётся внутри так громко, что оглушает.
Сигареты, которые курит Антон.
Рядом с заброшкой, где двадцать минут назад был Антон.
И только одна — выкуренная.
Антон бы никогда не выбросил полную пачку и вряд ли мог бы случайно обронить — у него все кофты с карманами на застёжках.
Несколько быстрых резких шагов по ощущениям — как погружение в ледяную прорубь. Не хочется, страшно, но деваться некуда, и чем быстрее — тем лучше.
И замирает, прикованный к земле эмоциями.
— Жалко, такой юный, — вздыхает девушка-фельдшер, встаёт с колен, что-то быстро-быстро записывает.
Худое тело Антона не узнать невозможно. Даже с ракурса Арсения.
— Мужчина, что вы здесь делаете?! — рыкает на него недовольно старший врач, мужчина лет сорока, закрывает собой тело, делает пару шагов вперёд.
У Арсения внутри обрывается все.
У Арсения в одну секунду будто мир ушёл из-под ног.
У Арсения такой взгляд, что мужчина перед ним смягчается.
У Арсения сердце разрывается, и ему впервые настолько больно, как сейчас.
Антон похож на сломанную куклу, сложно описать его иначе. Неестественно выгнутые руки заставляют всё внутри перевернуться. Он не выглядит таким, как показывают в кино. Ни одна кость не выпирает наружу сквозь кожу, хоть и одного взгляда достаточно, чтоб понять — сломаны многие. Глаза закрыты, на бледной коже лица яркими дорожками застыла кровь. Она во рту, в волосах, застыла под носом. И он весь — такой хрупкий и маленький на фоне земли в своей изломанной позе и с навсегда закрывшимися глазами.
— Он мёртв? — срывается с губ. Арсений свой голос не слышит, будто не он вовсе говорит, а кто-то рядом. Он потерял связь с собой в эту самую секунду.
— К сожалению. Вы его знаете? Можете опознать личность? — Арсений может. Арсений знает.
Арсений закрывает глаза.
Раз — и все цвета гаснут.
Два — и мир вокруг становится будто серым и выцветшим.
Три — всё вокруг внезапно потеряло смысл.
Четыре — тщательно отстраиваемый годами мир рухнул, будто Арсений и не жил никогда.
Он впервые испытывает такую сильную боль, которая словно изнутри пытается разорвать тело.
У Арсения всё как в тумане. Он будто наблюдает со стороны и сделать ничего не может. Он впервые настолько беспомощен.
Антона накрывают белой простыней. Погружают в машину.
Серёжа кричит так громко и отчаянно, что пробирает до дрожи. Ослушался, пришёл.
Арсений сказать слова вслух не может. Его эта новость парализовала. И вся разрывающая боль сидит внутри и так хуёво её чувствовать на каждом колючем вдохе, на каждом болезненном выдохе, на каждой попытке пошевелиться. И он задыхается. Он впервые задыхается от чувств.
Так просто. Так сложно. Антона больше нет. Так бессмысленно. Так страшно. Так больно.
Антона больше нет.
Арсений не помнит, как и когда оказывается дома. У него сплошной туман перед глазами, и в голове тупая пульсация.
На ощупь находит дверную ручку, дёргает на себя пару раз, закрывает за собой дверь, проходит в зал, приваливается спиной к стене и чувствует, как к горлу подходит ком. Долгим нечитаемым взглядом обводит каждую деталь. Собранные в рюкзак вещи Антона, заправленный диван, полки, телевизор. И впервые наружу вырывается отчаянный крик, который так долго таился в грудной клетке. Он кричит, запустив пальцы в волосы, сжимает пряди с силой и не видит перед собой ничего из-за слёз, задыхается в собственном отчаянии и думает, что ему никогда не станет ни капельки легче. Что он захлебнётся и останется в этой боли навсегда.
Оседает на пол, затыкает рот обеими ладонями, стараясь затолкать этот неконтролируемый крик обратно, но не получается. Дикими глазами мечется взглядом по комнате, не может найти себе места, его всего ломает как наркомана, он то подгибает ноги под себя, то снова выпрямляет их и снова царапает подошвой неснятой обуви пол. Не хватает воздуха. Боли внутри так много, что кислороду места не осталось.
А приходит в себя уже посреди беспорядка. Он не помнит, в какой момент это случилось, но начинает понимать, что вокруг — разбросанные и разорванные книги, страницы которых всё ещё летают по воздуху, подушки и простынь с одеяла скомканы и лежат где-то в углу, вещи с полок свалены на пол, и вокруг — сплошная свалка. И он узнаёт этот почерк.
— Ты что здесь устроил? — смотрит на хаос широко распахнутыми глазами, явно не ожидая увидеть такой переполох.
— Моя комната, делаю, что хочу, — пожимает плечами, не чувствуя ни капли вины.
— Убирать тоже сам будешь, — отзывается Попов, присаживаясь на корточки и подцепляя с пола книжку по химии за девятый класс. Одна из картонных сторонок отвалилась и валялась рядышком.
Теперь Арсений понимает его. Понимает как никогда раньше.
Но слишком поздно.
Страница из Булгакова, которую он в порыве истерики разорвал в клочья, падает уголком на носок его кроссовка. Антон любил эту книгу. Арсений медленно опустился на колено, подобрал страницу и тут же разорвал её на сотни мелких кусочков, потому что эта страница — та самая, с подчёркнутой карандашом фразой, которую Арсений сам обвёл, потому что любил её ровно до этой секунды.
«Да, человек смертен, но это было бы ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чём фокус!».
У Арсения внутри что-то с громким хрустом разбивается снова и снова.
Наверное, сердце.
Он отползает к стене, опускает на неё затылок, дышит часто и загнанно. В голове яркими вспышками — воспоминания.
— Антон, ты сейчас свалишься, — констатирует Попов, глядя, что до лестницы остаётся пару метров.
— Вообще похуй, веришь, нет, — как-то диковато скалится, подражая улыбке. А в глазах — непреодолимая грусть. Арсений вздыхает, привалившись плечом к дверному косяку, смотрит на него неотрывно, не моргает даже.
Арсений рычит в голос, сжимает руки в кулаки, и с силой бьётся затылком об стену несколько раз, словно стараясь вытрясти все эти флэшбеки из памяти.
— Ты громче, чем слон в посудной лавке, — недовольным голосом заявляет заспанный Арсений, стоя в проходе. Он кивком головы указывает себе за спину. — Минус два на улице, в дом зайди, — говорит негромко, отходит на шаг назад, ожидая исполнения приказа.
— Может, я тут пытаюсь прыгнуть, — выпускает наружу колкие иголки, хмурится недовольно, мнётся в метре от учителя, мёрзнет, но упорно игнорирует просьбу. Арсений уже ёжится от холода, проникающего в квартиру.
— Тогда тем более вернись в постель, — закатил глаза старший, сбросив всё на юношеский максимализм и отсутствие здорового юмора у девятиклассника.
— Что, даже самоубийство мне запрещаешь? — скалится Шастун из вредности, но, выдохнув в сторону, выпуская остатки дыма из лёгких, как обычно делают перед тем, как опрокинуть в себя стопку залпом, всё же заходит внутрь.
— Ты сейчас серьёзно? — наконец реагирует учитель, глядя более осознанно и менее заспанно. Щурит свои голубые глаза, хмурится, напрягается от этих слов. Антон усмехнулся, оценив реакцию. — Антон, я очень надеюсь, что в тебе говорит желание разозлить меня, — Шаст фыркает, но не может не согласиться, что все его фразы вызывают рациональную злость у Попова. Он вообще не помнит, когда был с ним искренним.
— Забудь, — ответил юноша, стаскивая с себя кофту и бросая её на кресло.
Нет. Нетнетнетнет.
— Всё нормально? — спрашивает негромко, подавая руку, чтоб помочь встать. Рядом с подростком лежат два погашенных бычка от сигарет, и брюнет смотрит на них неодобрительно, но вслух не говорит ничего. Антон, вздохнув, прячет телефон обратно в карман и крепко обхватывает пальцами ладонь учителя. На его фоне кисть у парня почти болезненно-бледная, тонкая, худая и длинная, будто катком по ней проехались.
— Пока не знаю, — неопределённо отвечает он на вопрос.
Тош, — перебивает учитель. — Твой порез на руке, — говорит неуверенно, словно понимая, что чушь несёт. Он просто хочет знать наверняка.
— Я же сказал — это Славик. Я не сам... ты реально так подумал? Я бы не стал резать вены, — фыркнул, находя в этом разговоре что-то забавное даже. — Я бы сразу сиганул с крыши, так что не переживай, — Арсений напряжённо сжал горлышко бутылки рукой, намереваясь наполнить рюмку юноши.
— Я бы сразу сиганул с крыши, так что не переживай
Арсению никогда так сложно не давалось просто дышать.
Арсений думает, что он нужен был Антону намного больше, чем думал.
Арсений думал, что Антон никогда не говорил о самоубийстве всерьёз.
Арсений хочет застрелиться, настолько плохо перебирать эти воспоминания в голове, и они режут его без ножа, режут, режут...
***
Расследование о деле юноши Антона Шастуна зашло в тупик. Дождь в тот день смыл все следы с крыши и разобраться в том, было ли это самоубийство или несчастный случай, было почти невозможно.
Арсений с трудом надевает на себя официальный костюм ранним утром четверга. Он не смотрит в зеркало, ему всё равно, как он выглядит. Он чувствует колючую щетину на лице, но нет ни малейшего желания заниматься бритьём. Он перестал готовить себе, хоть и любил это, и в основном вообще не ел. Бардак в зале так и не убрал. Сухо общался со следователями, которые приходили выяснять обстоятельства, но так ни к чему и не пришли.
Он впервые выходит из дома спустя три дня. Солнце режет по глазам, он щурится, опускает взгляд, садится за руль, едет медленно, всю дорогу курит одну за другой, не айкос, а тяжёлые ротмансы, потому что лишь крепкий никотин придавал сил держаться на ногах. Он нормально не спал со дня, когда Антона не стало.
На похороны приходит весь класс. Арсений хмуро смотрит перед собой, видит спины выпускников и некоторых учителей и собирается с мыслями прежде, чем подойти к ним.
Димка стоит рядом с Серёжей, они совсем не говорят, просто держатся рядом. Матвиенко выглядит совсем плохо, и, кажется, он подвыпивший. Макар пытается сказать что-то о том, что какого хера Дима трётся рядом с «А-шкой» Матвиенко, хотя это так глупо, учитывая, что они уже окончили школу несколько дней назад, на что Серёжа срывается на крик и выглядит при этом настолько агрессивным, что Макар тупо уходит в другую часть небольшой толпы, не желая нарываться на неприятности.
Арсений видит Антона впервые за три прошедших дня. Он оплатил все расходы на похороны, он был единственным, кому было не всё равно, ведь даже родная мать не удосужилась заняться организацией.
Бледное лицо, отмытое от крови, безжизненное и такое родное. Арсению хватает одного взгляда, чтоб глаза наполнились слезами. Антон одет в красивый костюм, и цвет его белой рубашки сливается с кожей. Ресницы кажутся такими контрастно черными, а губы почти незаметные, сухие и такие же бледные, как и всё тело. Арсений когда-то целовал эти губы.
Арсений понимает, что в нём нет сил оставаться здесь дальше. Он только приехал, но больше не может выдержать. Он плачет. Его сердце разрывается. Он не может больше видеть это лицо. Эти руки. Он хочет помнить Антона таким, каким он был при жизни. Арсений разворачивается и уходит, не дожидаясь конца церемонии прощания, садится в машину и срывается с места, оставляя чёрные следы от колёс на дороге перед кладбищем.
Арсений не берёт с собой никаких вещей. Вообще. Он забирает только кошелёк с деньгами и картами и документы, садится в машину и уезжает из этого города навсегда. Воронеж сломал его. И Арсений никогда не сможет вернуться к прежней жизни, он явно чувствует это каждой клеточкой тела.
Он сбегает в Питер.
Он ненавидит Воронеж.
Он любил Антона как никого другого.
Он не знает, как ему жить дальше. Он просто не знает. Он вернётся домой, к родителям, и будет заново собирать самого себя по кусочкам, но понимает, что в этом пазле никогда не найдётся одна потерянная деталь, без которой пазл навсегда останется незавершённым. Он никогда не станет прежним собой без Антона.
***
Тяжёлый табачный дым поднимается к потолку. Мерное тиканье старых часов нарушает тишину комнаты. Женщина смотрит перед собой затуманенными зелёными глазами на подоконник, где в рамках стоят две фотографии, перевязанные чёрными лентами. На одной — человек, которого она любила, на второй — её сын, которому на этом фото около четырнадцати лет. У неё нет ничего более свежего, чем эта старая фотография из потрёпанного фотоальбома. Подоконник покрыт пылью. Она сидит на поскрипывающем стуле, слегка покачиваясь, и курит «Родопи». Бросив очередной окурок на помятую консервную крышку, используемую вместо пепельницы, женщина вздыхает, отворачивается, сухими и слабыми руками сжимает грязный махровый ремешок от аляпистого халата, в котором было так удобно ходить по дому.
Под столом — четыре пустых бутылки водки, скопились за последние несколько дней.
Раздаётся дверной звонок.
Она быстрым движением собирает жирные у корней волосы в хвост, обе рамки с фотографиями опрокидывает изображением вниз, закрывает штору, пошатывающейся походкой идёт к двери.
Пришли собутыльники, которых она встретила недавно, и они принесли с собой начатую бутылку. Хорошо, что пришли. Она ждала их.
А на кухне пахнет затхлостью и неуютно мигает лампочка. На дворе — туманный вечер. Пидор из квартиры напротив, кажется, съехал, она слышала такие слухи с утра. Хорошо, что он оплатил похороны сына, иначе пришлось бы туго. Антон похоронен на хорошем кладбище, ухоженном и чистом, и она даже с гордостью упоминает этот факт за очередным тостом.
И жизнь у неё продолжается, и вся ночь — впереди, и водки ещё — полбутылки.