Глава 5
Гасконец и итальянец
Тем временем кардинал вернулся к себе в кабинет, у дверей которого дежурил Бернуин. Мазарини спросил, нет ли каких новостей и не было ли известий из города, затем, получив отрицательный ответ, знаком приказал слуге удалиться.
Оставшись один, он встал и отворил дверь в коридор, потом в переднюю; утомленный д'Артаньян спал на скамье.
- Господин д'Артаньян! - позвал Мазарини вкрадчивым голосом.
Д'Артаньян не шелохнулся.
- Господин д'Артаньян! - позвал Мазарини громче.
Д'Артаньян продолжал спать.
Кардинал подошел к нему и пальцем коснулся его плеча.
На этот раз д'Артаньян вздрогнул, проснулся и, придя в себя, сразу вскочил на ноги, как солдат, готовый к бою.
- Я здесь. Кто меня зовет?
- Я, - сказал Мазарини с самой приветливой улыбкой.
- Прошу извинения, ваше преосвященство, - сказал д'Артаньян, - но я так устал...
- Излишне просить извинения, - сказал Мазарини, - вы устали на моей службе...
Милостивый тон министра привел д'Артаньяна в восхищение.
- Гм... - процедил он сквозь зубы, - неужели справедлива пословица, что счастье приходит во сне?
- Следуйте за мной, сударь, - сказал Мазарини.
- Так, так! - пробормотал д'Артаньян. - Рошфор сдержал слово; только куда же он, черт возьми, делся?
Он всматривался во все закоулки кабинета, но Рошфора не было нигде.
- Господин д'Артаньян, - сказал Мазарини, удобно располагаясь в кресле, - вы всегда казались мне храбрым и славным человеком.
«Возможно, - подумал д'Артаньян, - но долго же он собирался сказать мне об этом».
Это, однако, не помешало ему низко поклониться Мазарини в ответ на комплимент.
- Так вот, - продолжал Мазарини, - пришло время использовать ваши способности и достоинства.
В глазах офицера, как молния, сверкнула радость, но тотчас же погасла, так как он еще не знал, куда гнет Мазарини.
- Приказывайте, монсеньор, - сказал он, - я рад повиноваться вашему преосвященству.
- Господин д'Артаньян, - продолжал Мазарини, - в прошлое царствование вы совершали такие подвиги...
- Вы слишком добры, монсеньор, вспоминая об этом. Правда, я сражался не без успеха...
- Я говорю не о ваших военных подвигах, - сказал Мазарини, - потому что, хотя они и доставили вам славу, они превзойдены другими.
Д'Артаньян прикинулся изумленным.
- Что же вы не отвечаете?.. - сказал Мазарини.
- Я ожидаю, монсеньор, когда вы соблаговолите объяснить мне, о каких подвигах вам угодно говорить.
- Я говорю об одном приключении... Да вы отлично знаете, что я хочу сказать.
- Увы, нет, монсеньор! - ответил в совершенном изумлении д'Артаньян.
- Вы скромны, тем лучше! Я говорю об истории с королевой, об алмазных подвесках, о путешествии, которое вы совершили с тремя вашими друзьями.
«Вот оно что! - подумал гасконец. - Уж не ловушка ли это? Надо держать ухо востро».
И он изобразил на своем лице такое недоумение, что ему позавидовали бы Мондори и Бельроз, два лучших актера того времени.
- Отлично! - сказал, смеясь, Мазарини. - Браво! Недаром мне сказали, что вы именно такой человек, какой мне нужен. Ну, что бы вы сделали для меня?
- Все, монсеньор, что вы мне прикажете, - ответил д'Артаньян.
- Сделали бы вы для меня то, что когда-то сделали для некоей королевы?
«Положительно, - мелькнуло в голове д'Артаньяна, - он хочет заставить меня проговориться. Но мы поборемся. Не хитрее же он Ришелье, черт побери!»
- Для королевы, монсеньор? Я не понимаю.
- Вы не понимаете, что мне нужны вы и ваши три друга?
- Какие три друга, монсеньор?
- Те, что были у вас в прежнее время.
- В прежнее время, монсеньор, - ответил д'Артаньян, - у меня было не трое, а полсотни друзей. В двадцать лет всех считаешь друзьями.
- Хорошо, хорошо, господин офицер, - сказал Мазарини. - Скрытность - прекрасная вещь. Но как бы вам сегодня не пожалеть об излишней скрытности.
- Пифагор заставлял своих учеников пять лет хранить безмолвие, монсеньор, чтобы научить их молчать, когда это нужно.
- А вы хранили его двадцать лет. На пятнадцать лет больше, чем требовалось от философа-пифагорейца, и это кажется мне вполне достаточным. Сегодня вы можете говорить - сама королева освобождает вас от вашей клятвы.
- Королева? - спросил д'Артаньян с удивлением, которое на этот раз было непритворным.
- Да, королева! И доказательством того, что я говорю от ее имени, служит ее повеление показать вам этот алмаз, который, как ей кажется, вам известен и который она выкупила у господина Дезэссара.
И Мазарини протянул руку к лейтенанту, который вздохнул, узнав кольцо, подаренное ему королевой на балу в городской ратуше.
- Правда! - сказал д'Артаньян. - Я узнаю этот алмаз, принадлежавший королеве.
- Вы видите, что я говорю с вами от ее имени. Отвечайте же мне, не разыгрывайте комедии. Я вам уже сказал и снова повторяю: дело идет о вашей судьбе.
- Действительно, монсеньор, мне совершенно необходимо позаботиться о своей судьбе. Вы, ваше преосвященство, так давно не вспоминали обо мне!
- Довольно недели, чтобы наверстать потерянное. Итак, вы сами здесь, ну а где ваши друзья?
- Не знаю, монсеньор.
- Как, не знаете?
- Не знаю; мы давно расстались, так как они все трое покинули военную службу.
- Но где вы их найдете?
- Там, где они окажутся. Это уж мое дело.
- Хорошо. Ваши условия?
- Денег, монсеньор, денег столько, сколько потребуется на наши предприятия. Я слишком хорошо помню, какие препятствия возникали иной раз перед нами из-за отсутствия денег, и не будь этого алмаза, который я был вынужден продать, мы застряли бы в пути.
- Черт возьми! Денег! Да к тому же еще много! - сказал Мазарини. - Вот чего вы захотели, господин офицер. Знаете ли вы, что в королевской казне нет денег?
- Тогда сделайте, как я, монсеньор: продайте королевские алмазы; но, верьте мне, не стоит торговаться: большие дела плохо делаются с малыми средствами.
- Хорошо, - сказал Мазарини, - мы постараемся удовлетворить вас.
«Ришелье, - подумал д'Артаньян, - уже дал бы мне пятьсот пистолей задатку».
- Итак, вы будете мне служить?
- Да, если мои друзья на то согласятся.
- Но в случае их отказа я могу рассчитывать на вас?
- В одиночку я еще никогда ничего не делал путного, - сказал д'Артаньян, тряхнув головой.
- Так разыщите их.
- Что мне сказать им, чтоб склонить их к службе вашему преосвященству?
- Вы их знаете лучше, чем я. Обещайте каждому в зависимости от его характера.
- Что мне пообещать?
- Если они послужат мне так, как служили королеве, то моя благодарность будет ослепительна.
- Что мы будем делать?
- Все, потому что вы, по-видимому, способны на все.
- Монсеньор, доверяя людям и желая, чтобы они доверяли нам, надо осведомлять их лучше, чем это делает ваше преосвященство...
- Когда наступит время действовать, - прервал его Мазарини, - будьте покойны, вы все узнаете.
- А до тех пор?
- Ждите и ищите ваших друзей.
- Монсеньор, их, может быть, нет в Париже, это даже весьма вероятно. Мне придется путешествовать. Я ведь только бедный лейтенант, мушкетер, а путешествия стоят дорого.
- В мои намерения не входит, - сказал Мазарини, - чтобы вы появлялись с большой пышностью, мои планы нуждаются в тайне и пострадают от слишком большого числа окружающих вас людей.
- И все же, монсеньор, я не могу путешествовать на свое жалованье, так как мне задолжали за целых три месяца; а на свои сбережения я путешествовать не могу, потому что за двадцать два года службы я копил только долги.
Мазарини задумался на минуту, словно в нем происходила сильная борьба; потом, подойдя к шкафу с тройным замком, он вынул оттуда мешок и взвесил его на руке два-три раза, прежде чем передать д'Артаньяну.
- Возьмите, - сказал он со вздохом, - это на путешествие.
«Если тут испанские дублоны или хотя бы золотые экю, - подумал д'Артаньян, - то с тобой еще можно иметь дело».
Он поклонился кардиналу и опустил мешок в свой просторный карман.
- Итак, решено, - продолжал кардинал, - вы едете...
- Да, монсеньор.
- Пишите мне каждый день, чтобы я знал, как идут ваши переговоры.
- Непременно, монсеньор.
- Отлично. Кстати, как зовут ваших друзей?
- Как зовут моих друзей? - повторил д'Артаньян, не решаясь довериться кардиналу вполне.
- Да. Пока вы ищете, я наведу справки со своей стороны, и, может быть, кое-что узнаю.
- Граф де Ла Фер, иначе Атос; господин дю Валлон, или Портос, и шевалье д'Эрбле, теперь аббат д'Эрбле, иначе Арамис.
Кардинал улыбнулся.
- Младшие сыновья древних родов, - сказал он, - поступившие в мушкетеры под вымышленными именами, чтобы не компрометировать своих семей! Длинная шпага и пустой кошелек, - нам это знакомо.
- Если, бог даст, эти шпаги послужат вам, монсеньор, - отвечал д'Артаньян, - то осмелюсь пожелать, чтобы кошелек вашего преосвященства стал полегче, а их бы потяжелел, потому что с этими тремя людьми и со мной в придачу вы, ваше преосвященство, перевернете вверх дном всю Францию и даже всю Европу, если вам будет угодно.
- В хвастовстве гасконцы могут потягаться с итальянцами, - сказал, смеясь, Мазарини.
- Во всяком случае, - сказал д'Артаньян, улыбаясь так же, как кардинал, - они превзойдут их в бою на шпагах.
И он вышел, получив отпуск, который тут же был ему дан и подписан самим Мазарини.
Едва очутившись во дворе, он подошел к фонарю и поспешно заглянул в мешок.
- Серебро! - презрительно проговорил он. - Так я и думал! Ах, Мазарини, Мазарини, ты мне не доверяешь, - тем хуже для тебя, это принесет тебе несчастье.
Между тем кардинал потирал себе руки от удовольствия.
- Сто пистолей, - пробормотал он, - сто пистолей! Сто пистолей - и я владею тайной, за которую Ришелье заплатил бы двадцать тысяч экю! Не считая этого алмаза, - прибавил он, бросая любовные взгляды на перстень, который оставил у себя, вместо того чтобы отдать д'Артаньяну, - не считая этого алмаза, который стоит самое меньшее десять тысяч ливров.
И кардинал прошел в свою комнату, чрезвычайно довольный вечером, который принес ему такой отличный барыш; уложил перстень в ларец, наполненный брильянтами всех сортов, потому что кардинал имел слабость к драгоценным камням, и позвал Бернуина, чтобы тот раздел его, не думая больше ни о криках на улице, ни о ружейных выстрелах, все еще гремевших в Париже, хотя было уже около полуночи.
Д'Артаньян в это время шел на Тиктонскую улицу, где он жил в гостинице «Козочка».
Скажем в нескольких словах, почему д'Артаньян остановил свой выбор на этом жилище.