Глава 40. "Давина"
— Моя принцесса, — тихо произнёс Кол, наклоняясь и заключая сначала Эви в тёплые объятия, а затем бережно притянул к себе Ноа. — Сыночек…
— Папа, — уверенно сказала девочка, глядя на него широко раскрытыми глазами.
В её взгляде не было ни тени сомнения — только чистая радость узнавания, будто она всегда знала, кто стоит перед ней.
Кол опустился перед ними на колени, чтобы быть на одном уровне с детьми. Его руки слегка дрожали — не от страха, а от переполняющих чувств. Он внимательно смотрел на Эви и Ноа, будто запоминал каждую черту, каждый вдох, каждое движение.
Ноа осторожно коснулся его щеки маленькими пальцами, исследуя лицо. Эви же прижалась ближе, обхватив Кола за шею так естественно, словно делала это сотни раз раньше.
— Они скучали по тебе, — тихо сказала я, наблюдая, как дети не отходят от него ни на шаг.
— Я тоже… очень сильно.
Я подошла ближе и положила ладонь ему на плечо. Он накрыл мою руку своей, переплетая пальцы.
Кол присел на ковёр, обнимая Эви и Ноа. Он мягко подбрасывал их вверх, они смеялись, лепетали что-то на своём языке, а он улыбался, повторяя за ними слова и реагируя на каждый смех. Близнецы пытались хватать его лицо маленькими ручками, бесконечно любопытные и довольные.
Неделю назад мы переехали в истинный дом Майклсонов, в котором раньше жил Марсель. Дом принял нас без сопротивления, словно всё это время лишь ждал возвращения своих настоящих хозяев. В его стенах ещё витали отголоски чужого присутствия, но с каждым днём они растворялись, уступая место новой жизни, голосам, шагам и тихому смеху детей.
Я рассказала мужу обо всём, что произошло за время его отсутствия. О Хейли и её беременности, о Марселе и о том, почему в Новом Орлеане ведьмам было запрещено колдовать. Теперь этот запрет снят — мы наконец узнали истинную причину.
Оказалось, у Марселя жила шестнадцатилетняя девочка-ведьма по имени Давина. Он спас её во время ритуала Жатвы — древнего обряда, необходимого ведьмам для восстановления связи с Предками и возвращения магии, которая со временем угасает. По правилам ритуала четыре избранные ведьмы должны были умереть, а спустя время воскреснуть. Но обряд так и не был завершён: Давину не убили.
Вместо этого она впитала в себя силу тех девушек, которые погибли до неё, став носителем их магии. Марсель взял Давину под свою защиту и, чтобы сохранить ей жизнь, запретил ведьмам колдовать. Девочка стала его глазами и ушами — она отслеживала тех, кто нарушал запрет, и сообщала ему.
Сейчас Давина в тяжёлом состоянии. Она живёт в этом доме, ослабленная собственной силой и последствиями незавершённого ритуала, ставшего для неё одновременно спасением и проклятием.
В обед я решила навестить её. Приготовив еду и взяв поднос, я поднялась на второй этаж. Тихо постучав, осторожно приоткрыла дверь.
— Можно?
Давина сидела на кровати. Каштановые волосы свободно спадали на плечи, делая её ещё моложе и хрупче, чем она была на самом деле. Она выглядела уставшей — не больной внешне, а словно измотанной изнутри, будто слишком много силы было заперто в теле, которое не умело с ней справляться. Её взгляд медленно поднялся на меня, внимательный и настороженный, но без враждебности.
— Я принесла тебе поесть. Как ты себя чувствуешь?
Поставив поднос на небольшой столик у кровати, я внимательно посмотрела на неё. Давина выглядела бледной, осунувшейся, будто сон и отдых обходили её стороной.
— Не знаю… — тихо ответила она. — Вроде бы всё нормально, но…
Она не договорила. В следующий миг её тело резко согнулось, и Давина закашлялась — надсадно, тяжело. Я едва успела сделать шаг к ней, как она прикрыла рот ладонью, а между пальцами посыпалась тёмная, влажная земля.
Сердце сжалось. Это было не просто недомогание — магия внутри неё разрушалась, требуя плату, вытягивая жизнь из каждого вдоха. Я опустилась рядом, поддерживая её за плечи, чувствуя, как дрожит её тело, и понимая: времени у нас гораздо меньше, чем кто-либо хотел признать.
Как только кашель стих, дом будто содрогнулся изнутри. Сначала это было похоже на далёкий гул, но через секунду стены затряслись так, словно само здание взбунтовалось. Пол заходил ходуном, мебель скрипела и сдвигалась с мест, лампы раскачивались под потолком, угрожающе звеня стеклом.
Дверь распахнулась, и в комнату вбежали Марсель и Клаус. Марсель оказался рядом с Давиной в одно мгновение — опустился перед ней на колени, придерживая за плечи, его лицо было напряжённым, почти испуганным. В его взгляде читалась не власть, а отчаянная тревога за ребёнка, которого он защищал ценой целого города.
Клаус задержался лишь на секунду, бросив быстрый, тяжёлый взгляд на происходящее. Его челюсть сжалась, и без единого слова он развернулся и вышел из комнаты, будто понимая: то, что сейчас происходит, выходит за рамки даже его контроля.
Через несколько секунд всё внезапно стихло. Тряска оборвалась так же резко, как и началась, а Давина обмякла в руках Марселя, потеряв сознание.
— Я буду с ней, — глухо сказал он, не поднимая на меня взгляд.
Я лишь кивнула, но в тот же миг по дому разнёсся детский плач. Сердце сжалось, и я, не раздумывая, выбежала из комнаты и помчалась по коридору.
В детской я увидела Кола. Он стоял посреди комнаты, прижимая к себе Эви и Ноа. Близнецы испугались — их маленькие личики были красными от слёз, пальчики вцепились в его рубашку, будто он был единственным якорем в этом внезапно ставшем пугающим мире.
— Всё хорошо, — тихо повторял Кол, покачивая их, хотя сам выглядел напряжённым.
Я подошла ближе и осторожно забрала Ноа из его рук. Прижав сына к груди, начала медленно укачивать, шепча успокаивающие слова. Его плач постепенно стал тише, дыхание выровнялось, а маленькая ладонь сжала мой палец, словно напоминая, ради чего я вообще пошла на всё это.
Эви всё ещё всхлипывала на руках у Кола, но уже не так отчаянно. Дом снова погрузился в тишину — тревожную, настороженную, будто он затаился, ожидая следующего удара.
***
— Всё в порядке? — спросила я, когда Кол вошёл в комнату. Он выглядел слегка бледным, непривычно тихим.
Около часа назад мы уложили детей спать, и теперь находились в комнате, которая когда-то принадлежала ему, а теперь стала нашей. Здесь всё ещё чувствовалось его прошлое — в воздухе, в тенях, в самой тишине.
— Голод, — коротко ответил он и, не глядя на меня, подошёл к окну.
Я молча наблюдала, как он упирается ладонями в подоконник. За стеклом медленно колыхались огни ночного Нового Орлеана, но в его взгляде не было интереса к городу. Лишь напряжение, сдерживаемое усилием воли. Возвращение в мир живых далось ему дороже, чем он хотел показать.
Я поднялась с кровати и подошла ближе, остановившись за его спиной.
— Ты слишком долго был без крови, — тихо сказала я, не как упрёк, а как факт.
Кол чуть усмехнулся, но в этой усмешке не было прежней дерзости.
— Видимо, смерть отучает от привычек… а возвращение напоминает о них слишком резко.
Я положила ладонь ему на спину, чувствуя, как под кожей напрягаются мышцы. Он был здесь, живой, настоящий — и в то же время ещё не до конца вернувшийся.
— Мы справимся, — сказала я уверенно. — Со всем. По очереди.
Он наконец повернулся ко мне. В его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти уязвимое — то, что он редко позволял видеть другим.
— С тобой, — тихо ответил он, — я в этом даже не сомневаюсь.
За стеной мирно спали наши дети, а дом, переживший слишком многое, снова стал свидетелем того, как жизнь медленно, но верно брала своё.
Кол ещё несколько секунд стоял у окна, затем выпрямился и глубоко вдохнул, будто собирая себя по кусочкам. Я чувствовала — ему тяжело не только физически. Мир изменился, пока его не было, и теперь он пытался найти в нём своё место заново.
Я взяла его за руку и мягко потянула к кровати. Он не сопротивлялся, позволил усадить себя рядом. Тишина между нами была спокойной, без слов, наполненной тем редким пониманием, которое не нуждается в объяснениях.
С нижнего этажа доносились приглушённые шаги, дом жил своей ночной жизнью. Где-то далеко хлопнула дверь, скрипнули половицы, но здесь, в нашей комнате, всё казалось отрезанным от остального мира.
Кол опустил голову, уперев локти в колени. Его пальцы нервно сцепились между собой — жест, который я знала слишком хорошо.
Я осторожно коснулась его щеки, заставляя поднять взгляд.
В этих глазах больше не было хаоса. Лишь усталость… и решимость.
Он притянул меня к себе, уткнувшись лбом в мой висок. Его объятие было крепким, почти отчаянным, словно он боялся, что я исчезну, если ослабит хватку.
Я обняла его в ответ, позволяя ему опереться на меня, как когда-то он был моей опорой.
***
— Кол! — я бежала за мужем сквозь лес, спотыкаясь о корни и ветки, не чувствуя ни холода, ни усталости.
Его голод усиливался с каждым днём. Уже две недели количество пакетов с кровью только росло, но облегчения это не приносило. Контроль ускользал, словно песок сквозь пальцы. Сегодня всё зашло слишком далеко.
После обеда Ребекка ушла с близнецами на прогулку, и в доме наконец стало тихо. Мы с Колом решили побыть вместе — просто рядом, просто почувствовать, что мы снова нашли друг друга. И почти получилось… пока в какой-то момент он не сорвался.
Его поцелуи были жаднее обычного, дыхание — тяжёлым. Когда его губы коснулись моей шеи, я почувствовала клыки. Руки сжали меня слишком крепко. В следующий миг он резко отстранился, будто обжёгся. В его глазах была вина — чистая, разъедающая. А потом он развернулся и исчез среди деревьев.
Я выбежала на небольшую поляну и остановилась, пытаясь восстановить дыхание. Лес вокруг замер. Эта тишина была неправильной — глухой, напряжённой. Где-то впереди сухо хрустнула ветка.
— Кол… — позвала я уже тише, почти шёпотом. — Пожалуйста. Не отталкивай меня.
Он стоял ко мне спиной. Кулаки были сжаты до боли, плечи напряжены, словно он держал в себе бурю. Он не оборачивался — будто боялся, что одного взгляда будет достаточно, чтобы потерять контроль окончательно.
Я сделала шаг. Потом ещё один. Медленно. Осторожно.
— Ты не монстр, — сказала я, чувствуя, как дрожит голос. — Ты просто голоден. И тебе страшно.
Он резко выдохнул, словно эти слова ударили сильнее любого обвинения.
— Я не хочу… — его голос сорвался, стал хриплым. — Я не хочу снова причинить тебе боль.
И в этот момент я поняла: он убежал не от меня.
Он убежал ради меня.
Я подошла ближе и остановилась всего в шаге от него. Сердце колотилось так громко, что казалось, он должен его слышать.
Кол медленно разжал пальцы, будто только сейчас заметил, с какой силой сдерживал себя. Его плечи дрогнули, дыхание стало неровным. Он всё ещё не оборачивался.
Я осторожно коснулась его спины — сначала кончиками пальцев, проверяя, не оттолкнёт ли. Но он не сделал этого. Наоборот, замер, словно позволил.
— Я здесь, — тихо сказала я. — И я не уйду. Ни сегодня, ни завтра. Ни когда тебе трудно.
Он закрыл глаза. Я видела это по тому, как напряглась его шея.
— Ты не понимаешь, — выдавил он. — Если я сорвусь… если это повторится… Я только вернулся. И боюсь снова тебя потерять. Потерять их…
Он даже не произнёс имён, но я знала, о ком он говорит.
Я обхватила его лицо ладонями, заставляя смотреть на меня.
— Ты их не потеряешь. И меня тоже. Ты их отец. Мой муж. И ты сильнее этого голода, даже если сейчас тебе так не кажется.
Несколько секунд он просто смотрел на меня, будто запоминал черты лица, дыхание, тепло. А потом медленно, почти неуверенно, прижался лбом к моему.
Его руки сомкнулись вокруг меня — крепко, но уже без боли. В этом объятии не было страсти, только отчаянная потребность удержаться.
Лес вокруг снова задышал — зашуршали листья, где-то далеко крикнула ночная птица. Тишина перестала быть угрожающей.
Мы стояли так долго, пока его дыхание не стало ровнее.
Дом встретил нас тишиной, глубокой и усталой, как после долгого дня, наполненного тревогами. Было уже поздно — окна светились лишь в нескольких комнатах, остальная часть особняка спала.
Я сразу нашла Вивьен и тихо попросила её помочь Ребекке с близнецами. Она кивнула без лишних вопросов — по моему лицу и так было понятно, что ночь выдалась непростой. Ребекка выглядела уставшей, но, увидев меня, лишь махнула рукой, давая понять, что с Эви и Ноа всё будет в порядке.
Кол задержался в холле. На мгновение наши взгляды пересеклись — в его глазах всё ещё плескалась тень голода и стыда, но теперь рядом с этим была решимость. Он наклонился ко мне, легко коснулся губами виска.
Он направился к лестнице, ведущей в крыло Элайджи. Я знала: этот разговор ему был нужен не меньше, чем кровь или отдых. Элайджа умел слушать. И, что важнее, умел не осуждать.
Я же поднялась на второй этаж, в дальнюю часть дома, где теперь находилась Давина. Коридор здесь всегда казался холоднее, тише, будто стены впитывали её боль. Я шла медленно, прислушиваясь к дому — он был неспокоен, словно всё ещё чувствовал отголоски того, что происходило с девочкой.
Остановившись у двери, я на мгновение задержала руку в воздухе. Сердце сжалось — страх был не за себя, а за неё. За слишком юную ведьму, на плечи которой обрушилась сила, к которой она не была готова.
Я тихо постучала и, не дожидаясь ответа, осторожно приоткрыла дверь.
Комната была погружена в полумрак. Свеча на тумбочке горела неровно, её пламя дрожало, словно чувствовало напряжение. Давина лежала на кровати, бледная, почти прозрачная. Её дыхание было неглубоким, прерывистым, будто каждый вдох давался с усилием.
Я подошла ближе и присела рядом, стараясь не шуметь. От неё исходила странная энергия — тяжёлая, нестабильная, словно магия внутри неё не знала, куда деться. Это была не просто болезнь. Это был надлом.
— Марсель узнал, что происходит со мной…
Она почти не говорила — слова срывались с губ еле слышным шёпотом, будто силы покидали её вместе с каждым вдохом.
— Что именно? — осторожно спросила я, наклоняясь ближе.
— Жатву нужно завершить, — выдохнула Давина. — Я должна умереть.
Слова повисли между нами тяжёлым, почти осязаемым грузом. Я почувствовала, как внутри всё холодеет, будто кто-то медленно сжимает сердце ледяной рукой. Давина опустила взгляд, пальцы её дрожали, сминая край одеяла.
Я осторожно взяла её за руку. Кожа была холодной.
— Ты ещё ребёнок, Давина, — тихо сказала я. — Ты не должна нести на себе грехи всего этого города.
— Я знаю, — наконец посмотрела она на меня. В её глазах не было паники — только усталость. Бесконечная, выматывающая усталость. — Но если я этого не сделаю… ведьмы не получат связь с Предками. Город снова утонет в хаосе. И тогда погибнет гораздо больше людей.
Я сжала её руку крепче.
***
Ливень хлестал без жалости, заливая дорогу кладбища холодной водой. Мы шли молча, и каждый шаг отдавался внутри тяжёлым эхом. Всё было готово к Жатве. Слишком готово — как будто сама земля знала, что этой ночью ей снова придётся принять жертву.
Мы перепробовали всё. Искали обходные пути, заклинания, древние тексты, способы забрать хотя бы часть магии, что жила в Давине, и тем самым спасти её. Но магия не поддавалась. Она ускользала, сопротивлялась, будто сама жизнь уже отпускала её. Давина угасала у нас на глазах, медленно, неумолимо.
На кладбище нас уже ждала Софи Деверо. Под дождём её фигура казалась почти неподвижной, словно высеченной из камня.
— Где она? — спросила ведьма, и в её голосе не было ни сочувствия, ни сомнений.
— Марсель принесёт её, — спокойно ответила Ребекка, хотя в её глазах читалась тревога.
Через несколько мгновений из темноты показался Марсель. Он шёл медленно, осторожно, будто боялся сделать лишний шаг. На руках он нёс Давину — хрупкую, бледную, почти невесомую. Дождь стекал по её волосам и лицу, смешиваясь с грязью и слезами.
Я крепче сжала руку Кола, словно это было единственное, что удерживало меня на ногах. Его ладонь была холодной и напряжённой, пальцы едва заметно дрожали, но он не пытался вырваться — наоборот, ответил тем же, сжал мою руку сильнее.
Марсель поставил Давину перед Софи. Ведьма молча поднесла нож к огню — металл раскалился, вспыхнув зловещим отблеском, — и сделала шаг вперёд.
— Ты веришь в Жатву? — спросила она тихо, почти без эмоций.
— Верю, — едва заметно кивнула Давина.
В следующее мгновение Софи полоснула ножом по её шее.
Я отвернулась, как и Ребекка с Хейли. Кол, Клаус и Элайджа синхронно отвели взгляды, будто ни один из нас не смог вынести этого зрелища. Слёзы сами покатились по моим щекам, обжигая кожу. Краем глаза я всё же успела увидеть, как Марсель поймал безжизненное тело Давины и, прижимая её к себе, медленно опустился на землю, сломленный и опустошённый.
Я почувствовала, как дыхание Кола сбилось и стало резким, учащённым. Кровь. Её запах. Его голод. Чёрт. Я подняла на него взгляд и едва заметно кивнула в сторону выхода, давая понять: если станет невыносимо — уходи.
Но он не ушёл. Лишь слабо мотнул головой и крепче прижал меня к себе, словно удерживая нас обоих на грани. Я уткнулась лицом в его шею и, больше не сдерживаясь, позволила боли вырваться наружу — тихо, в его объятиях, где мне было единственное место, где я могла быть слабой.
Как только магия окончательно покинула тело Давины, ливень оборвался так же внезапно, как и начался. Тяжёлые капли исчезли, оставив после себя гнетущую тишину, будто сам мир затаил дыхание. Воздух стал неподвижным, насыщенным чем-то холодным и пустым — знаком того, что равновесие восстановлено ценой чужой жизни.
Поднявшись на дрожащих ногах, Марсель бережно поднял тело девочки на руки и молча последовал за Софи. Мы шли за ними, не произнося ни слова, словно каждое из них могло нарушить хрупкое равновесие. Дорога привела нас к старому склепу, где уже покоились три юные ведьмы. Давина стала четвёртой.
Софи остановилась перед каменными нишами и выпрямилась, собрав в себе остатки сил.
— После Жатвы приходит время всходов. Жертвы принесены и приняты. Мы взываем к старейшинам — воскресите избранных.
Её взгляд метался от одного тела к другому, полон надежды, почти отчаянной. Мы ждали. Секунды тянулись мучительно долго. Но ничего не происходило.
— Мы взываем к старейшинам! — её голос сорвался, стал громче, резче. — Воскресите избранных!
Тишина осталась глухой и равнодушной. Ни движения, ни дыхания, ни вспышки магии.
Поняв, что ответа не будет, Софи рухнула на колени. Слёзы потекли по её лицу, смешиваясь с грязью и дождевой водой, оставшейся на земле.
— Воскресите… пожалуйста… — прошептала она, сломленная. — Я умоляю…
Её голос утонул в пустоте склепа, где мёртвые так и не вернулись к жизни.
Тишина тяжёлым покрывалом накрыла склеп. Лишь сдавленные рыдания Деверо отражались от каменных стен, отдаваясь гулким эхом.
— Я так и знал… — глухо произнёс Марсель, нарушая тишину. Бросив на нас короткий, полный боли взгляд, он развернулся и ушёл прочь.
Клаус, помедлив лишь секунду, молча последовал за ним.
— Пойдём, — тихо шепнул Кол и, приобняв меня, хотел увести к выходу. Но я не сдвинулась с места.
Сделав шаг вперёд, потом ещё один, я опустилась рядом с телом. Мир сузился до этого мгновения — до холодного камня, до тишины, до неё.
— Прости, что мы не нашли способ… — прошептала я, чувствуя, как сжимается горло. — Прости, что тебе пришлось пойти на это.
Моя ладонь легла на небольшой глиняный горшочек. Цветок в нём давно увял — сухие лепестки, потемневший стебель. Я закрыла глаза и почти беззвучно прошептала заклинание.
Магия откликнулась мягко, без боли. Стебель выпрямился, листья налились жизнью, а лепестки раскрылись — нежные, хрупкие, живые. Такие же, как она.
— Спи спокойно, малышка Ди, — сказала я едва слышно.
Я поднялась, позволив Колу снова обнять меня, и мы вместе медленно пошли к выходу, оставляя позади тишину, в которой навсегда осталась её жертва.