2 сезон. 1 глава
11 июня. 5:09, кто-то стучится в окно Сынхана, а на телефоне очень много пропущенных.
Он просыпается резко, будто кто-то дёрнул его из сна за шиворот. Глаза слипаются, веки тяжёлые, а в груди — странное, волнительное чувство, словно что-то должно произойти. Комната слабо подсвечена светом уличного фонаря, и всё вокруг кажется размытым и чужим. Он тянется за телефоном — 14 пропущенных. Все от Кейджу.
Стучат снова. Уже сильнее. Сынхан поднимается с постели, босыми ногами ступая по прохладному полу, и отдёргивает штору. Там, в сером полусумраке, стоит он — Кейджу. В кепке, с рюкзаком за плечами, с той своей вечной полусмиренной улыбкой, будто всё идёт по плану, даже если план полный хаос.
Сынхан не задаёт вопросов. Он просто открывает окно.
— Ты совсем с ума сошёл? — шепчет он, протягивая руку, чтобы помочь Кейджу перелезть.
— Да. И ты тоже, раз открываешь, — усмехается тот, уже стоя в комнате. — Одевайся. Сейчас или никогда.
Сынхан кивает, и сердце начинает стучать сильнее. Это происходит. Это не сон. Он надевает толстовку, берёт заранее собранный рюкзак, лежащий под кроватью, и последний раз бросает взгляд на комнату, где прошли все его школьные годы. Здесь остались учебники, старые фото с классом, тетради, которых никто не будет читать. Всё кажется чужим.
Он тихо выходит через окно. И, шаг за шагом, сдерживая дыхание, они уходят прочь от родительского дома.
Пустые улицы, свежесть летнего утра, странная тишина — всё словно замирает в ожидании чего-то важного. Кейджу ведёт его, будто у него есть план. Хотя, как и всегда, он просто следует за внутренним ощущением, что так надо.
— Никто не видел? — спрашивает он, когда они сворачивают в узкий переулок.
— Нет, я выключил свет в коридоре. Родители думали, что я сплю, — отвечает Сынхан, закидывая рюкзак за спину.
— Хорошо. Потому что если бы ты передумал — я бы всё равно пришёл. Знаешь об этом?
— Да… Знаю.
Они садятся в маршрутку. Автобус трясёт, и Сынхан впервые чувствует, как по-настоящему уходит прошлое. Вокзал встречает их утренней суетой: кофейни, первые поезда, светящиеся табло с названиями городов. Их поезд — в 6:40. Билеты — электронные. Кейджу купил их ещё неделю назад.
— Мы теперь взрослые, да? — вдруг спрашивает Сынхан, когда поезд набирает ход.
— Ну... формально да. А по сути — мы просто двое пацанов с глупыми мечтами и билетом в никуда.
— Но это лучше, чем жить среди тех, кто делает вид, будто тебя не существует.
Кейджу молчит. Он не любил говорить о родителях. Его отец кричал, его мать плакала. У Сынхана — вечный контроль, строгость, ожидания. Их взрослость началась не после выпускного, а в тот момент, когда они решили уйти.
Квартира маленькая, на шестом этаже старой многоэтажки. С кухней, облупленными стенами и видом на шумное перекрёсток. Но их.
— Добро пожаловать домой, — усмехается Кейджу, бросая рюкзак на пол.
Сынхан входит осторожно, будто боится спугнуть реальность. Он касается стены, проверяет свет, включает кран. Всё работает. Даже холодильник урчит живым звуком.
— Здесь пахнет… свободой, — говорит он, и впервые за долгое время улыбается по-настоящему.
Первые дни проходят в суматохе. Они моют полы, закупают продукты, покупают дешёвую мебель на барахолке, спят на надувном матрасе, смеются, когда падают с него ночью. Сынхан впервые учится жарить яйца. Кейджу впервые гладит рубашку. Всё — в первый раз. Всё — их.
На стенах появляются фотографии. Они распечатывают их на старом принтере: селфи в метро, фото с вокзала, чай в пластиковой кружке, смешная надпись на стене их дома: «Мечтай громко». Они мечтают. Громко и глупо. И это — счастье.
Через неделю приходит письмо. Университет. Кейджу прошёл на бюджет — графический дизайн. Сынхан — на журналистику, платное. Но он знал. Он работал по ночам — писал тексты на заказ, переводил, копил. У него получилось.
Они празднуют это пиццей и холодным соком. На балконе. Под музыку из старенькой колонки.
— Нам никто не поверит, что мы ушли и выжили, — смеётся Сынхан.
— И не надо. Это не для них. Это для нас.
Он смотрит на Кейджу и чувствует, как мир впервые становится не враждебным. У него есть друг. У него есть начало. Всё остальное — потом.
Но полностью оборвать прошлое непросто.
Иногда звонит мама Сынхана. Он не отвечает. Потом — сообщения: «Ты с ума сошёл?», «Вернись домой», «Ты просто ребёнок». Кейджа получает письма от отца. Без имени, без привета. Просто длинные обвинения. Они не читают их вслух.
Но иногда ночью Кейджу смотрит в потолок и шепчет:
— Знаешь, я скучаю по запаху дома. По корице на кухне. Не по ним. А по запаху.
Сынхан не отвечает. Он кладёт руку ему на плечо. Этого достаточно.
Жизнь идёт. Они учатся, работают, покупают лампу, чтобы читать по вечерам, спорят, кто будет мыть посуду. Их квартира оживает. Становится настоящим домом.
Иногда они ссорятся — из-за глупостей. Но потом сидят на полу и молчат, пока не отпустит.
Иногда им страшно — когда не хватает денег или когда отключают свет.
Но каждое утро они просыпаются и знают: они сделали это. Ушли. Начали сначала.
11 июля. Прошёл ровно месяц.
Сынхан просыпается раньше обычного. Он идёт на кухню, наливает воду, смотрит в окно. Рассвет. Точно такой же, как в тот день, когда Кейджу постучал в окно.
Он возвращается в комнату, ложится рядом с Кейджу, и говорит:
— Спасибо, что разбудил меня тогда. Я бы не решился сам.
Кейджу улыбается во сне. Или делает вид. А потом шепчет:
— Я бы всё равно пришёл. Даже если бы ты не ждал.
Но тут что-то пошло не по плану...
Всё началось с пары по истории искусства. Кейджу пришёл поздно, волосы ещё влажные после душа, кофту надел наизнанку — заметил только в конце занятия. Сынхан сидел рядом, как всегда с аккуратно подшитой тетрадкой и строго выпрямленной спиной. Он тихо толкнул локтем:
— Ты бы хоть посмотрел на себя перед выходом, ты снова наизнанку…
Кейджу хмыкнул, поправляя рукав.
— Главное — содержание.
После пары они вместе вышли на лестничную клетку. И тут кто-то догнал их:
— Эй! Ты уронил карандаш.
Они обернулись. Девушка в ярком свитере и с торчащими наушниками в руке протянула серый механический карандаш.
— Это не мой, — сказал Сынхан.
— Мой, — отозвался Кейджу, протягивая руку. — Спасибо.
— Я Хаён, — сказала она, глядя прямо на него. — Мы на одной кафедре. Ты классно рисуешь.
— Откуда ты знаешь?
— Я видела твою работу у доски, и на подоконнике в библиотеке. Там была подпись — Кейджу. Призналась честно: я сфоткала её, прости.
Он удивился. Но не обиделся. И не улыбнулся — просто кивнул.
— Ладно, увидимся.
Она ушла быстро, как ветер — а в голове у него ещё долго звенело её имя.
Хаён появлялась в его жизни не как торнадо, а как тёплый августовский ветер. Сначала между парами: "Ты не одолжишь фломастеры?", потом у кофейного автомата: "Этот латте совсем водянистый, давай пойдём в другое место", потом — вечерняя встреча перед библиотекой: "Тут такая зарисовка дерева вышла, хочу тебе показать".
Сынхан всё это видел.
Вначале — спокойно. Ну, подумаешь, общаются. Кейджу не из тех, кто кого-то пускает ближе, он сам это знал. Но потом — начались мелочи. Кейджу задерживался в университете. Начал надевать рубашки — не просто футболки. Смеялся в переписках. А потом однажды не пришёл домой к ужину.
— Я у Хаён, — пришло сообщение. — Мы делаем проект. Не жди.
Сынхан положил телефон лицом вниз. Смотрел в потолок. Ждал. Всё равно ждал.
Хаён была активная, громкая, и такая… настоящая. В ней было что-то, чего не хватало самому Сынхану. Кейджу нравились такие люди — лёгкие, но с огнём. Когда она пришла в их жизнь, между ним и Сынханом словно легла тень.
Они всё ещё спали в одной комнате, ели на кухне вместе, вместе стирали вещи и покупали салфетки. Но не разговаривали так, как раньше. Вместо глубоких ночных разговоров — молчание. Вместо прогулок — тишина.
Сынхан впервые увидел Хаён лично в пятницу. Они шли в сторону дома, и она подбежала, догнав их на углу.
— Привет! — обратилась к Кейджу, но смотрела и на Сынхана. — Это твой сосед?
— Сынхан, — представился он сдержанно.
— А я Хаён, — весело кивнула. — Я слышала, вы вместе снимаете квартиру. Круто, что у вас так получилось. Я бы с родителями не выдержала и недели.
Сынхан не ответил. Хаён засмеялась, как будто это шутка.
— Мы идём пить чай у меня. Присоединяйся, если хочешь.
— Нет, у меня работа.
— Понятно. Ну, тогда не будем мешать. Кейджу, пошли?
Кейджу посмотрел на Сынхана, будто чего-то ждал. Но тот отвернулся. Значит — нет.
Они ушли.
А Сынхан остался.
Следующие дни он почти не слышал шагов Кейджу в квартире. Иногда тот возвращался поздно, тихо заходил, переодевался, ложился на другой край кровати. Сынхан делал вид, что спит.
Но однажды ночью Кейджу зашёл в ванную и не включил свет. Просто сел на край ванны. Молчал. А потом, тихо, сказал:
— Мне с ней хорошо. Спокойно. Она не ждёт от меня ничего. Не проверяет, не ревнует.
Сынхан лежал, сжав кулаки.
— Она тебя любит?
— Не знаю.
— А ты?
Тишина.
— С ней — легко. А с тобой — всегда слишком много.
Сынхан развернулся к стене. Спать не вышло.
Однажды вечером Сынхан возвращался с работы и увидел их. Хаён стояла у подъезда. Кейджу опирался спиной о стену, смеялся. Она держала в руках бумажный стакан с какао. Он поправлял ей волосы, что упали на глаза.
Сынхан прошёл мимо.
В квартире Кейджу появился только ночью.
— Ты его любишь? — спросил он.
— Что?
— Скажи. Ты любишь её?
— Я... не знаю.
— А меня?
Кейджу сел на пол, у стены. Обхватил голову руками.
— Я тебя боюсь.
— Почему?
— Потому что ты меня знаешь. Видишь всё. Даже то, что я сам не хочу признавать.
Сынхан присел рядом. Тихо.
— Я не Хаён. Я не лёгкий.
— Я знаю.
— Но я — твой.
Кейджу закрыл глаза.
— Ты был.
Сынхан не спал. Ушёл на балкон. Холодный воздух бил в лицо. Утром нужно было на пару, но он не чувствовал себя живым. Он не знал, что у него осталось. Он не был уверен, что это всё ещё дом.