47
— Я все хорошо снова обдумал, — обратился к Элизабет мистер Гардинер, когда они выехали из городка, — и, рассудив как следует, пожалуй, готов согласиться с Джейн. Мне кажется совершенно неправдоподобным, чтобы офицер мог позволить себе столь гнусный поступок в отношении девушки, отнюдь не беззащитной и одинокой, гостившей к тому же в семье его полкового командира. Поэтому я склонен надеяться на лучшее. Не мог же Уикхем полагать, что за нее не вступятся ее друзья? И мог ли он надеяться остаться в полку после того, как нанес такое оскорбление полковнику Форстеру? Соблазн был явно несоразмерен с риском.
— Вам в самом деле так кажется? — с проблеском надежды спросила Элизабет.
— Честное слово, — сказала миссис Гардинер, — я тоже начинаю склоняться к такому мнению. Слишком это противоречило бы порядочности, чувству чести и его собственной выгоде, чтобы считать Уикхема виновным в подобном поступке. Я не могу о нем думать так ужасно. И неужели, Лиззи, он настолько упал в твоих глазах, что сама ты считаешь его на это способным?
— Что касается пренебрежения собственной выгодой — пожалуй, нет. Но всем другим он, по-моему, вполне может пренебречь. Хотелось бы, конечно, чтобы вы были правы! Но, увы, я не смею на это надеяться. В противном случае как объяснить то, что они не поехали в Шотландию?
— Прежде всего, — ответил мистер Гардинер, — еще не доказано, что они туда не поехали.
— Да, но их пересадка с почтовой кареты на извозчика кажется весьма подозрительной. К тому же они не оставили никаких следов на барнетской дороге.
— Ну что ж, будем считать, что они в Лондоне. Помимо других причин, они могли заехать туда хотя бы ради того, чтобы избавиться от преследования. У них, должно быть, не слишком много денег. Поэтому разве они не могли подумать о возможности более дешевого, хотя и не столь эффектного венчания в городе?
— Но тогда зачем же такая скрытность? Почему они боятся, что их найдут? Для чего тайное венчание? Нет, нет, мне в это не верится. Его ближайший приятель, судя по письму Джейн, убежден, что он даже не собирался на ней жениться. Уикхем не женится на бесприданнице. Он не может себе позволить такой роскоши. И что мог он найти в Лидии? Чем она прельстила его, кроме молодости, здоровья и веселого нрава, чтобы он пожертвовал ради нее возможностью поправить с помощью женитьбы свои дела? Мне трудно судить, насколько его должна была сдерживать боязнь опозорить военный мундир, ибо я не знаю, к каким это приводит последствиям. Но что касается вашего второго довода, то он не кажется мне убедительным. У Лидии нет братьев, которые могли бы за нее заступиться. А поведение мистера Беннета, его равнодушие и невнимание к делам семьи вполне позволяло Уикхему считать, что с его стороны следует ожидать наименьшего вмешательства, какое только возможно в подобном случае.
— Но разве, по-твоему, Лидия могла забыть все, кроме своего увлечения, и согласиться жить вместе с ним, даже не став его законной женой?
— Можно подозревать, — и это ужаснее всего, — ответила Элизабет с глазами, полными слез, — что взгляды сестры на мораль и на добродетель отличаются от общепринятых. Мне трудно выразить свою мысль. Может быть я к ней несправедлива. Но она еще очень молода. Ее никогда не учили думать о серьезных вещах. А за последние полгода, — нет, уже целый год, — она не занята ничем, кроме суеты и развлечений. Ей разрешалось тратить время праздным и легкомысленным образом и усваивать любые вздорные идеи, какие только она могла где-нибудь подхватить. С тех пор, как ***ширский полк расположился в Меритоне, ее голова полна только любовью, флиртом и офицерами. Рассуждая на эти темы, она делала все возможное, чтобы развить в себе наибольшую, — как бы это получше выразиться, — возбудимость чувств, которые у нее вовсе не являются вялыми от природы. А зная умение Уикхема очаровывать своей внешностью и обращением, мы все хорошо понимаем, как легко может он вскружить женщине голову.
— Да, но ведь Джейн, — заметила ее тетка, — не считает Уикхема настолько плохим человеком, чтобы он был способен соблазнить Лидию.
— О ком Джейн когда-нибудь думала плохо? И найдется ли человек, как бы скверно он себя ни зарекомендовал, которого она сочла бы способным соблазнить женщину, не получив доказательств его преступления? Но Джейн знает не хуже меня, что представляет собой Уикхем на самом деле. Нам обеим известно, что он — человек развращенный. Что у него нет ни чести, ни совести. Что его лживость и неискренность не уступают его вкрадчивости.
— И все это тебе на самом деле известно? — воскликнула миссис Гардинер с вновь пробудившимся любопытством по поводу ее осведомленности.
— Да, я в этом совершенно уверена, — покраснев, сказала Элизабет. — Я уже как-то рассказывала вам о том, как низко он поступил по отношению к мистеру Дарси. И вы сами слышали в Лонгборне, что он рассказывал о человеке, проявившем по отношению к нему столько снисходительности и терпимости. Но до меня дошли еще и другие сведения, которых я не вправе... нет, о которых пока что не стоит рассказывать. Клевета, возводимая им на семейство Дарси, не имеет предела. Из того, что он рассказывал мне о мисс Дарси, я представляла ее себе гордой, замкнутой и неприятной особой. А ему было известно, что она вовсе не такая. Он должен был знать, что она — именно та приветливая и непосредственная девушка, какой мы увидели ее при нашей встрече.
— Но неужели все это ускользнуло от Лидии? Могла ли она совсем не знать того, что Джейн и тебе известно во всех подробностях?
— Увы, да! Именно это и терзает меня сильнее всего. До моего визита в Кент, где я близко познакомилась с мистером Дарси и его родственником, полковником Фицуильямом, я и сама ничего не знала. А домой я вернулась, когда ***ширский полк должен вскоре был покинуть Меритон. Мы не сочли нужным опровергнуть перед его уходом сложившееся в наших краях хорошее мнение об Уикхеме. А потому ни я, ни Джейн, которая услышала обо всем от меня, ничего не рассказали. Даже когда было решено, что Лидия поедет с миссис Форстер, я не подумала о необходимости раскрыть ей глаза. Мне никогда не приходило в голову, что он способен ее обмануть. А того, что произошло, можете мне поверить, я даже и вообразить не могла.
— Значит, когда они уезжали в Брайтон, у тебя не было причин считать, что они друг к другу неравнодушны?
— Ни малейших. Я не могу припомнить хоть какого-нибудь знака взаимной симпатии ни с одной стороны. А вы ведь знаете, если бы что-нибудь можно было заметить, в нашей семье этого бы не проглядели. Когда он поступил в полк, она и впрямь готова была в него влюбиться. Впрочем, тогда мы все были на это способны. Любая девчонка в Меритоне или его окрестностях в течение первых двух месяцев была без ума от Уикхема. Но он совершенно не замечал Лидии. И после нескольких недель безумного увлечения, она мало-помалу выбросила его из головы, и ее избранниками снова стали другие офицеры, которые уделяли ей больше внимания.
Разговоры на эту интересную тему, естественно, не добавляли чего-нибудь нового к их страхам, надеждам и предположениям. Однако на всем пути они почти не прекращались. Элизабет была неспособна сосредоточиться на чем-нибудь другом. Она жестоко страдала от сознания допущенной ею ошибки и не находила ни минуты забвения или покоя.
Путешественники двигались с предельной скоростью и, проведя ночь в дороге, прибыли в Лонгборн на следующий день к обеду. Мысль о том, что Джейн не придется долго ждать их приезда, была для Элизабет в пути единственным утешением.
При въезде в усадьбу они заметили на крыльце маленьких Гардинеров, привлеченных видом кареты. Когда карета подъехала, лица детей озарились восторгом, — дети выразили его даже своими фигурками, посредством всевозможных скачков и прыжков, — который явился приятным прологом встречи с домашним очагом.
Элизабет покинула карету и, перецеловав детей, ринулась в холл, где ее встретила Джейн, которая бегом спустилась из комнаты матери. У обеих глаза были полны слез. Сестры горячо обнялись, и младшая сразу спросила у старшей, получены ли какие-нибудь известия о беглецах.
— Пока еще нет, — ответила Джейн. — Но теперь, когда наш дорогой дядя приехал, я надеюсь, что все пойдет хорошо.
— Папа в Лондоне?
— Да, он уехал во вторник, как я тебе сообщала.
— От него уже есть письма?
— Пока только одно. В среду он прислал несколько строк: написал, что прибыл благополучно, и передал распоряжения, о которых я его просила. В конце говорилось, что он не станет писать до тех пор, пока не появится что-нибудь заслуживающее упоминания.
— Ну, а мама? Что с ней? Как вы живете?
— Кажется, маме немного лучше. Хотя у нее ужасно расстроены нервы. Она у себя наверху и будет счастлива всех увидеть. Пока что она не покидает спальни. А Мэри и Китти, слава богу, здоровы.
— Ну, а ты как себя чувствуешь? — воскликнула Элизабет. — Ты очень побледнела. Сколько же тебе за это время пришлось пережить!
Джейн, однако, уверила ее, что чувствует себя совсем хорошо. Разговор сестер, продолжавшийся, пока Гардинеры были заняты детьми, был в это время прерван приходом всего их семейства. Джейн по очереди обнялась с дядюшкой и тетушкой, приветствуя и благодаря их с улыбкой и со слезами на глазах.
Когда все собрались в гостиной, вопросы, заданные Элизабет, были, разумеется, повторены Гардинерами и вскоре оказалось, что у Джейн нет ничего нового. Тем не менее она продолжала питать свойственные ее сердцу радужные надежды. Она по-прежнему надеялась, что все кончится благополучно и что с каждым днем можно ожидать письма Лидии или отца о объяснением действий беглецов и, быть может, известием об их бракосочетании.
Миссис Беннет, в чью комнату они перешли после нескольких минут разговора в гостиной, встретила их точно так, как можно было ожидать: слезами и жалобами на свою горькую участь, бранью по поводу гнусного поступка Уикхема, причитаниями о собственных муках, а также упреками в адрес решительно всех, кроме единственной особы, которая своей неразумной терпимостью больше всего потакала легкомыслию дочери.
— Если бы я сумела настоять, чтобы вся наша семья поехала в Брайтон, — сказала она, — то ничего бы не случилось. О бедной Лидии было некому позаботиться. Разве Форстеры не должны были все время держать ее у себя на глазах? Я убеждена, что ими была допущена вопиющая небрежность, если только не что-нибудь худшее! Лидия — вовсе не такая девочка, которая могла на это решиться, если бы за ней присматривали. Мне всегда казалось, что для надзора за ней они решительно не подходят. Но со мной, как обычно, не посчитались. Бедное, дорогое мое дитя! А теперь нас покинул мистер Беннет, и я уверена, что он будет драться с Уикхемом, как только с ним встретится, и будет убит, и что тогда с нами со всеми станет? Коллинзы вышвырнут нас вон, прежде чем он остынет в гробу! И если только ты, братец, над нами не сжалишься, я не знаю, куда мы денемся.
Все в один голос отвергли столь мрачные предположения, и после общих заверений о своей привязанности к сестре и ко всему ее семейству, мистер Гардинер обещал ей на следующий же день уехать в Лондон и помочь мистеру Беннету в любых его действиях по спасению Лидии.
— Мы не должны предаваться бесплодному унынию, — добавил он. — И хотя следует себя подготовить к худшему, пока еще нет оснований считать такой исход неизбежным. Еще не прошло и недели с тех пор, как они сбежали из Брайтона. Через несколько дней мы о них услышим. И до тех пор, пока мы не узнаем, что они не обвенчаны и не собираются венчаться, не следует впадать в отчаяние. Как только я попаду в Лондон, я поеду к брату, привезу его к себе на Грэйсчёрч-стрит, и мы хорошенько обдумаем все, что можем с ним предпринять.
— Ах, дорогой братец, — воскликнула миссис Беннет, — это как раз то, чего бы мне хотелось больше всего. Пожалуйста, разыщите их там в городе, куда бы они ни спрятались, и если они еще не поженились, устройте так, чтобы они были женаты. И пусть они не откладывают этого из-за свадебных нарядов. Скажите Лидии, что после венчания у нее будет столько денег, сколько понадобится для их покупки. А самое важное — спасти мистера Беннета от дуэли. Расскажите ему, в каком я ужасном состоянии, что я буквально схожу с ума от страха и что у меня бывают судороги во всем теле и спазмы в боку, и такие жестокие головные боли и сердцебиения, от которых нет покоя ни днем, ни ночью. И передайте моей дорогой Лидии, чтобы она не отдавала шить платье, не повидавшись со мной, так как она не знает, в каком магазине его лучше всего заказывать. Ах, какой же вы добрый! Я уверена, что вы сделаете все, о чем я вас попросила!
Брат обещал ей заняться всеми делами самым серьезным образом. И вместе с тем он не мог не посоветовать ей соблюдать большее благоразумие, — в равной степени, — в надеждах и опасениях.
Проговорив с ней таким образом до обеда, они затем предоставили ей изливать свои чувства перед домоправительницей, которая ухаживала за миссис Беннет в отсутствие дочерей.
Мистер Гардинер и его жена были уверены, что у нее не было настоящего повода для подобного затворничества, однако не пытались ее от него отговорить, так как знали, насколько ей недостает благоразумия, чтобы сдерживаться в разговоре за столом в присутствии прислуги. Поэтому они предпочитали, чтобы все заботы и тревоги высказывались ею лишь одному постороннему человеку, пользующемуся притом наибольшим доверием.
В столовой они вскоре увидели Мэри и Китти, которые были слишком заняты у себя в комнатах, чтобы выйти к ним раньше. Одна оторвалась от своих книг, а другая — от туалетного столика. Физиономии обеих казались, впрочем, достаточно беззаботными. Обе девицы почти не изменились, если не считать того, что утрата любимой сестры, а быть может упреки, вызванные ее участием в происшествии, сделали Китти еще более раздражительной, чем ей было свойственно прежде. Что касается Мэри, то она достаточно владела собой, чтобы, усевшись за столом рядом с Элизабет, почти сразу же прошептать ей с выражением мрачной задумчивости:
— Какое печальное известие! Как много оно вызовет толков! Но мы должны устоять перед натиском зла и окропить наши сердечные раны бальзамом сестринского утешения.
Видя, что Элизабет не собирается ей отвечать, она добавила:
— Из этого печального случая с Лидией мы все же можем извлечь полезные уроки. Они заключаются в том, что утрата женщиной добродетели непоправима; что один неверный шаг может привести ее к гибели; что ее репутация тем более хрупка, чем более она безупречна; и что женщина никогда не может быть излишне осторожной в своем отношении к недостойным представителям другого пола.
Элизабет с удивлением подняла на нее глаза, но, чувствуя себя слишком подавленной, промолчала. И Мэри продолжала успокаивать себя такими же подходящими к случаю прописными истинами.
Под вечер две старшие мисс Беннет смогли провести полчаса вдвоем. Элизабет сразу воспользовалась этой возможностью, чтобы задать Джейн множество вопросов, на которые ее сестра отвечала с большой охотой. После обоюдных сожалений по поводу ужасных последствий поступка Лидии, которые Элизабет полагала почти неотвратимыми, а Джейн — весьма вероятными, первая продолжала:
— Но ты должна рассказать мне и все то, о чем я пока не имею ни малейшего представления. Как отнесся ко всему папа? Что рассказал полковник Форстер? Не было ли у Форстеров подозрений еще до того, как Лидия и Уикхем совершили побег? Ведь их повсюду должны были видеть вместе.
— Полковник Форстер подтвердил, что он часто подозревал их взаимную склонность, особенно со стороны Лидии. Но он не видел ничего, что могло бы вызвать тревогу. Его было очень жалко. Он показался мне необыкновенно добрым и внимательным человеком. И он решил побывать у нас, чтобы выразить свое огорчение, даже до того, как заподозрил, что они не поехали в Шотландию. А когда такое подозрение возникло, он выехал тотчас же.
— А Денни в самом деле уверен, что Уикхем на ней не женится? Он знал о готовившемся побеге? Полковник видел самого Денни?
— Да. Но при этом разговоре мистер Денни отрицал, что ему было известно о готовящемся побеге, и не сказал, что он об этом думает сам. Он больше не утверждал, что они не собираются обвенчаться, и это позволяет надеяться, что его перед тем неправильно поняли.
— А до приезда полковника вам даже не приходило в голову, что они не поженятся?
— Разве мы могли об этом подумать? Сама я испытывала некоторое беспокойство, будет ли Лидия счастлива с Уикхемом. Я ведь знала, что его поведение не всегда было безукоризненным. А папа и мама ничего этого не знали и понимали только, насколько их брак неблагоразумен. И вдруг Китти, которая, естественно, гордилась тем, что знает об этом больше нас всех, призналась, что в последнем письме Лидия уже предупредила ее о своем намерении. Оказывается, ей было известно, что они уже несколько недель любят друг друга.
— Но это началось после отъезда в Брайтон?
— Думаю, что да.
— А полковник Форстер, по-твоему, очень плохого мнения об Уикхеме? Понял ли он, что́ тот собой представляет?
— Признаюсь, он отзывался об Уикхеме уже не так лестно, как прежде. Он считает его невоздержанным и расточительным. А после печального происшествия стали говорить, что Уикхем наделал в Меритоне много долгов. Надеюсь, что это окажется неправдой.
— Джейн, милая, если бы мы меньше скрывали, если бы мы рассказали то, что нам о нем известно, ничего бы не случилось.
— Может быть, это было бы и лучше, — ответила Джейн. — Но разоблачать прежние ошибки человека, ничего не зная о его чувствах в настоящее время, кажется мне несправедливым. У нас были самые добрые намерения.
— А что рассказал полковник Форстер о содержании письма Лидии к его жене?
— Он захватил его с собой, чтобы показать нам.
Джейн вынула письмо из своей памятной книжки и протянула его Элизабет. Вот что в нем говорилось:
«Моя дорогая Харриет,
Ты будешь хохотать до упаду, когда узнаешь, куда я уехала, и я сама помираю со смеху, воображая, как ты будешь изумлена завтра утром, когда тебе скажут, что я пропала. Я еду в Гретна-Грин и если бы ты не догадалась, с кем именно, я считала бы тебя просто дурочкой, так как на свете существует только один человек, которого я люблю, и этот человек — ангел. Я никогда не была бы без него счастлива, так что не печалься о моем бегстве. Ты можешь не сообщать в Лонгборн о моем отъезде, если тебе это неприятно. Ведь тогда они еще больше удивятся, получив от меня письмо с подписью „Лидия Уикхем". Вот будет потеха! Мне так смешно, что я еле вывожу строчки. Пожалуйста, принеси мои извинения Пратту за то, что я не выполнила обещания танцевать с ним сегодня вечером. Скажи ему, что он безусловно меня простит, когда обо всем узнает, и обещай ему, что я с большим удовольствием буду танцевать с ним на следующем балу, на котором мы встретимся. За своими платьями я пришлю, как только попаду в Лонгборн. Но я бы хотела, чтобы Сэлли зашила шов, который распоролся на моем вышитом муслиновом платье, прежде чем его запакуют.
Прощай. Передай привет полковнику Форстеру. Надеюсь, что вы выпьете за наше счастливое путешествие.
Преданная тебе подруга Лидия Беннет».
— О беспечная, беспечная Лидия! — воскликнула Элизабет, дочитав до конца. — И этим письмом она сообщает о таком событии в своей жизни?! Но из него по крайней мере следует, что сама она относилась к цели поездки серьезно. К чему бы он ни склонил ее позже, она не думала о бесчестье. Бедный отец! Как тяжело ему было все это пережить!
— Я никогда не видела, чтобы кто-нибудь был так потрясен. В течение десяти минут он не мог произнести ни слова. А маме сразу стало плохо, и все в доме пошло вверх дном.
— Джейн, милая, — спросила Элизабет, — осталась ли в доме хоть одна служанка, которая не узнала бы в тот же день всех подробностей этой скандальной истории?
— Не могу сказать. Надеюсь, что да. Однако в ту минуту очень трудно было владеть собой. Мама была в истерике, и хотя я всячески старалась ей помочь, боюсь, я не сделала того, что могла бы сделать. Я была в таком ужасе, думая, чем все это может кончиться, что стала совершенно беспомощной.
— Ты сделала больше, чем могла. У тебя нездоровый вид. Если бы я была здесь, мне пришлось бы заботиться о тебе.
— Мэри и Китти были очень добры. И я уверена, что они разделили бы со мной все заботы, если бы я не считала, что это может им повредить. Китти такая хрупкая и так легко возбуждается, а Мэри настолько погружена в свои занятия, что было бы грешно лишать их отдыха. Во вторник, после папиного отъезда, в Лонгборн приезжала тетушка Филипс. Она была так добра, что пробыла со мной до четверга и очень нам всем помогла. Леди Лукас тоже была очень великодушна. Она приходила в среду выразить свое сочувствие и сказала, что она и ее дочери готовы оказать нам всяческую поддержку.
— Лучше бы она сидела у себя дома! — воскликнула Элизабет. — Быть может у нее были даже самые добрые намерения. Но при такой беде, как наша, чем меньше видишь соседей, тем лучше. Помощь здесь невозможна, а сочувствие — невыносимо. Пускай же они радуются нашим несчастьям подальше от нас.
Она спросила сестру о том, что отец собирался предпринять, чтобы найти Лидию в Лондоне.
— Мне кажется, — ответила Джейн, — он хотел отправиться в Эпсом — место, где они в последний раз переменили лошадей, чтобы попробовать что-нибудь выяснить у почтальонов. Главная его цель — узнать номер извозчика, который вез их из Клэпхема. Этот извозчик приехал с кем-то из Лондона. Папа считал, что такой случай, при котором дама и господин пересаживаются из одного экипажа в другой, не мог остаться незамеченным, и он собирался навести справки в Клэпхеме. Если бы ему посчастливилось узнать, у какого дома извозчик перед тем высадил своих седоков, он предполагал навестить этот дом. Там ему, быть может, удалось бы узнать номер и место стоянки извозчика. Не знаю, что он еще собирался сделать. Он так торопился уехать и был так сильно расстроен, что я с трудом смогла добиться у него только этого.