Голодная смерть
Голод становился все сильнее.
Сначала Эндрю еще пытался убедить себя, что справится. Что это просто крайняя степень истощения, последствие блужданий по лесу, шока, пробуждения, непонятной болезни - чего угодно, что можно было бы объяснить по-человечески. Но чем дольше он находился в этом мертвом городе, тем яснее понимал: обычными словами происходящее уже не описать.
Этот голод был чужим.
Непонятным.
Пугающе сильным.
Он не рождался в желудке и не напоминал обычную потребность в еде. Это было нечто более глубокое, почти хищное, будто сама кровь внутри него требовала чего-то, без чего уже не могла существовать. Иногда это чувство поднималось так резко, что у Эндрю мутнело в глазах. Хотелось сорваться с места, бежать, искать, рвать пространство перед собой, лишь бы быстрее добраться до того, что могло бы это утолить. Но утолить было нечем.
Повсюду лежали только трупы.
Уже остывшие.
Уже обескровленные.
Уже начавшие гнить.
На улицах, в домах, в переулках - везде были мертвые тела людей, которых смерть застала внезапно и, кажется, одинаково жестоко. Некоторые так и остались лежать на мостовой, будто упали во время бегства. Другие - в дверных проемах, как если бы до последнего пытались выбраться наружу. Были и такие, чьи тела уже начали распадаться, превращаясь в тяжелое, тошнотворное напоминание о том, что жизнь ушла отсюда не вчера и не сегодня.
Эндрю чувствовал этот запах слишком остро.
Он смешивался с летней жарой, с пылью, с застоявшимся воздухом пустых улиц, с остатками чего-то сладковатого и гнилого. От него хотелось отвернуться, но он не мог не замечать его. Все чувства у него будто обострились до предела, и именно поэтому мертвый город становился еще более невыносимым.
Он ходил по улицам долго, почти бесцельно.
Иногда останавливался, прислушивался, надеясь уловить хоть один живой звук - дыхание, шаг, шорох за стеной, стук сердца. Но слышал только ветер, скрип открытых окон и собственную нарастающую внутреннюю муку.
В какой-то момент, свернув за угол очередного пустого квартала, он увидел вывеску, от которой внутри все резко сжалось.
Это был пункт сбора крови.
Сердце - если оно еще можно было так назвать - дернулось в нем от внезапной надежды. Впервые с тех пор, как он вошел в этот город, в нем вспыхнуло что-то, похожее на спасение. Кровь. Пусть не живая, пусть в пакетах, пусть холодная - но кровь. Возможно, этого хватит. Возможно, именно этого он и искал все это время, сам не осознавая до конца.
Он почти вбежал внутрь.
Дверь распахнулась с сухим скрипом. Внутри было прохладнее, чем на улице, но эта прохлада оказалась пустой и неживой. Помещение выглядело так, будто его покидали в страшной спешке. Металлические стойки, столы, перевернутые стулья, открытые шкафы, выдвинутые ящики. На полу валялись упаковки, бумага, обрывки бинтов, пластиковые крышки, какие-то ярлыки. Все вокруг говорило о том, что люди собирались быстро, лихорадочно, стараясь вынести все самое важное и ничего не забыть.
Но ничего не осталось.
Ни одного пакета крови.
Ни одной ампулы.
Ни единой капли спасения.
Эндрю остановился посреди помещения и медленно огляделся, будто надеялся, что глаза просто ошибаются. Но пустота была реальной. От нее хотелось ударить кулаком в стену, закричать, сломать что-нибудь только ради того, чтобы хоть как-то ответить на это жестокое разочарование.
Вместо этого он только тяжело выдохнул.
Глухо.
Сдавленно.
Почти с отчаянием.
Это место с первого взгляда показалось ему чудесным, почти спасительным, а на деле оказалось еще одной насмешкой.
Он медленно развернулся и вышел наружу.
И уже на пороге заметил то, на что прежде не обратил внимания.
На асфальте тянулась тонкая, почти засохшая полоска разлитой крови.
Ее было немного, но достаточно, чтобы взгляд зацепился за этот темный след сразу. Кровь тянулась от двери пункта сбора дальше, по улице, а потом уходила прочь из города - туда, где начинался лес.
Эндрю замер.
В нем мгновенно проснулся какой-то другой инстинкт - более острый, более сосредоточенный, чем обычная надежда. Он пошел по этой полоске почти автоматически, не раздумывая. След был неровным, местами почти исчезал, потом появлялся снова, будто кто-то нес что-то тяжелое, ценное, жизненно важное и торопился так, что не замечал, как оставляет за собой метки.
Эндрю шел все дальше.
Город постепенно оставался позади. Впереди снова начинался лес - тот самый, влажный, тесный, полный застоявшегося воздуха и странной тишины. И чем дольше он шел по этому следу, тем отчетливее в его голове поднималось неприятное, почти мучительное узнавание.
Эта тропа была ему знакома.
Не полностью.
Не ясно.
Но знакома.
Он уже ходил здесь.
Несколько дней назад - когда только оказался в этом месте, растерянный, без памяти, блуждающий по кругу. Тогда лес казался ему бесконечным и бессмысленным. Теперь же отдельные деревья, изгибы тропы, темные пятна воды под ногами начали медленно складываться во что-то целое.
Он остановился.
Внутри появилось тяжелое понимание.
Живых он здесь не оставил.
Ни в лесу.
Ни в городе.
Ни на тех дорогах, по которым бродил после пробуждения.
Сначала это осознание пришло как страшная догадка.
Потом - как почти очевидная истина.
Мертвый город не просто случайно встретился ему на пути.
Он сам был частью того, что там произошло.
Возможно, не один.
Возможно, не осознанно.
Возможно, не помня своих действий.
Но от этого легче не становилось.
Его голод появился не на пустом месте. Его удерживала в городе не надежда на жизнь, а память тела о том, что оно уже делало раньше. И если в этом городе теперь не осталось живых, то, значит, когда-то живые там были. И значит, он - или то, во что он превратился, - нашел их раньше, чем они успели спастись.
Эндрю почувствовал, как внутри все будто оборвалось.
Он больше не пытался спорить с собой.
Не пытался придумать другое объяснение.
Не искал оправдания.
Сил на это не осталось.
- Ну всё... - хрипло сказал он вслух, хотя рядом не было никого, кто мог бы его услышать.
Эти два слова прозвучали как приговор.
Он сошел с тропы и лег прямо на траву.
Трава была влажной, прохладной, чуть колючей. Над ним качались ветви, между листьями просвечивало небо. Лес шумел едва слышно, где-то далеко перекликались птицы, но теперь даже этот звук не казался живым и утешающим. Мир вокруг будто отодвинулся от него, перестал иметь значение.
Он решил ждать смерти.
Без борьбы.
Без попыток снова идти куда-то.
Без надежды.
После всего, что произошло, ему казалось, что это единственный честный выбор. Если он действительно виновен в том, что стало с городом, если его голод уже однажды превратил его в чудовище, значит, лучше закончить все здесь. В лесу. Подальше от людей. Подальше от тех, кого он еще мог бы погубить.
Прошли сутки.
Потом еще.
Он больше ничего не ел и не пил. Вернее, ничего такого, что могло бы поддержать ту новую, страшную жизнь, которая жила в нем. Тело слабело, хотя и не так, как это бывает у обычного человека. Это была другая слабость - сухая, пустая, будто из него постепенно уходило не только движение, но и сама способность хотеть чего-либо.
Иногда он открывал глаза и смотрел на небо.
Оно было то бледно-голубым, то серым, то золотистым перед закатом. Облака медленно проплывали между ветвями. Несколько раз начинался мелкий дождь, и холодные капли падали ему на лицо. Он не шевелился.
С каждым часом мысли становились все медленнее.
Голод уже не рвал его изнутри так яростно, как прежде. Он как будто отошел на второй план, уступая место другой, тяжелой тишине. Возможно, это и было приближение конца.
Через несколько суток, проведенных почти в полном небытии, Эндрю с трудом сосредоточился на небе.
Сначала он решил, что у него начинаются видения.
Свет между ветвями дрогнул, собрался в более ясный образ, и ему вдруг показалось, что над ним склонилась Мила.
Она смотрела на него так, как никогда не смотрела при жизни: без страха, без растерянности, без той внутренней борьбы, которая всегда была в ее глазах в последние дни. В этом взгляде была только боль. И вина.
Ее рука мягко коснулась его головы.
Пальцы осторожно провели по волосам, как будто она боялась причинить ему новую боль даже этим прикосновением. Оно было почти невесомым, но Эндрю почувствовал его ясно.
Он не знал, была ли это реальность, последнее видение умирающего сознания или что-то между ними. Но в ту минуту это уже не имело значения.
Главное - она была рядом.
- Прости меня, - прошептала Мила.
Ее голос дрожал.
В нем слышались слезы, которых он даже не видел, но чувствовал.
Эндрю с огромным трудом повернул голову чуть в ее сторону. У него почти не осталось сил говорить. Каждый звук давался через пустоту, разлившуюся внутри.
- За что?.. - едва слышно спросил он.
Он и сам не знал, что имеет в виду. За укус? За смерть? За то, во что он превратился? За город? За то, что она не удержала его? За то, что сама когда-то не была спасена вовремя? В этом вопросе было слишком много всего.
Мила закрыла глаза на секунду, будто собираясь с силами.
- Прости за то, что я не успела тебя предупредить... - сказала она, всхлипывая. - И спасти.
На последнем слове ее голос окончательно сорвался.
Эндрю хотел ответить.
Хотел сказать, что, возможно, это уже не ее вина.
Хотел сказать, что он сам не знает, можно ли было спасти его после того, что произошло.
Хотел спросить, как она нашла его.
Но не успел.
Что-то изменилось.
Мила вдруг замолчала.
Ее рука на его голове застыла.
И по тому, как мгновенно исказилось ее лицо, она поняла раньше, чем он сам: он уже уходит.
Эндрю больше не чувствовал ни голода, ни жажды, ни боли.
Только удивительно легкую пустоту.
Небо над ним стало очень светлым.
Потом - далеким.
Потом исчезло совсем.
Мила сидела рядом долго.
Слишком долго, чтобы это можно было назвать просто прощанием. Она не сразу смогла принять то, что опоздала. Не сразу смогла убрать руку с его волос. Не сразу позволила себе поверить, что теперь он неподвижен уже окончательно.
Лес вокруг оставался тихим.
Только где-то высоко в ветвях шевелился ветер.
Наконец она медленно поднялась.
Слезы на ее лице уже почти высохли, но взгляд остался пустым и потемневшим от той особой боли, которую нельзя выплакать до конца. Она огляделась вокруг, словно выбирая место не просто для могилы, а для чего-то большего - последней точки в этой страшной истории.
Неподалеку от того места, где лежал Эндрю, росло дерево.
Оно сразу привлекло ее внимание.
Высокое, искривленное, с темным, почти черным стволом и ветвями, изломанными так причудливо, будто их долго гнул невидимый ветер. В нем было что-то одновременно прекрасное и жуткое. Оно выделялось среди других деревьев так, как выделяются вещи, отмеченные особой судьбой. Под ним трава была темнее, а тень - гуще.
Миле это дерево показалось самым красивым и самым ужасным во всем лесу.
Поэтому она выбрала именно его.
Там, посреди леса, она похоронила Эндрю.
Тихо.
Одна.
Без молитв.
Без свидетелей.
Только земля, дерево, ветер и она сама.
Когда все было закончено, Мила еще долго стояла рядом, глядя на свежую землю у корней темного ствола. Она не знала, можно ли просить прощения у мертвых. Не знала, услышит ли он ее теперь. Не знала даже, имеет ли она право оставаться рядом с кем-либо после всего, что случилось.
Но все же тихо сказала:
- Теперь ты не один.
И только после этого ушла, оставив его под деревом, которое было одновременно прекрасным и страшным - почти таким же, как их судьба.