XVIII
Но тут кто-то прогудел:
— Мэйелла Вайолет Юэл!
На свидетельское место пошла молодая девушка. Пока она с поднятой рукой клялась говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, и да поможет ей бог, она казалась тоненькой и хрупкой, а потом села в кресло лицом к нам, и стало видно, что она крепкая и, наверно, привыкла к тяжёлой работе. У нас в округе сразу узнаешь, кто моется часто, а кто раз в год. Мистер Юэл был весь как ошпаренный, будто кожа у него стала особенно чувствительной и беззащитной, когда с неё содрали слой за слоем всю грязь. А Мэйелла, видно, старалась быть опрятной, и я вспомнила про красные герани во дворе Юэлов.
Мистер Джилмер попросил Мэйеллу рассказать присяжным своими словами, что произошло вечером двадцать первого ноября прошлого года — своими словами, пожалуйста.
Мэйелла сидела и молчала.
— Где вы были в тот вечер в сумерки? — терпеливо начал мистер Джилмер.
— На крыльце.
— На котором крыльце?
— У нас только одно крыльцо, парадное.
— Что вы делали на крыльце?
— Ничего.
Вмешался судья Тейлор:
— Вы просто нам расскажите, что произошло. Вы разве не можете рассказать?
Мэйелла вытаращила на него глаза и вдруг заплакала. Она зажала рот руками и всхлипывала всё громче. Судья Тейлор дал ей поплакать, потом сказал:
— Ну, хватит. Только говори правду, и никого не надо бояться. Я понимаю, тебе всё это непривычно, но стыдного тут ничего нет и страшного тоже. Чего ты так испугалась?
Мэйелла что-то сказала себе в ладони.
— Что такое? — переспросил судья.
— Вон его, — всхлипнула она и показала на Аттикуса.
— Мистера Финча?
Она закивала изо всех сил.
— Не хочу я. Он меня допечёт, вон как папашу допёк — левша да левша...
Судья Тейлор почесал седую голову. Видно, ему ещё не случалось сталкиваться с такой трудной задачей.
— Сколько тебе лет? — спросил он.
— Девятнадцать с половиной, — сказала Мэйелла.
Судья Тейлор откашлялся и безуспешно попробовал смягчить голос.
— Мистер Финч совсем не хотел тебя пугать, — пробурчал он, — а если бы и захотел, я ему не дам. Для того я тут и сижу. Ты уже взрослая девушка, сядь-ка прямо и расскажи су... скажи нам, что с тобой случилось. Просто возьми и расскажи, ладно?
— Она дурочка? — шёпотом спросила я Джима.
Джим искоса поглядел вниз, на свидетельницу.
— Кто её знает, — сказал он. — Разжалобить судью у неё ума хватило, но, может, она просто... ну, не знаю я.
Мэйелла успокоилась, ещё раз испуганно поглядела на Аттикуса и повернулась к мистеру Джилмеру.
— Значит, сэр, была я на крыльце, и... и он шёл мимо, а у нас во дворе стоял старый гардароб, папаша его купил на растопку... папаша велел мне его расколоть, а сам пошёл в лес, а мне чего-то немоглось, и тут он идёт...
— Кто он?
Мэйелла ткнула пальцем в сторону Тома Робинсона.
— Я бы вас просил выражаться яснее, — сказал мистер Джилмер. — Секретарю трудно заносить в протокол жесты.
— Вон тот, — сказала Мэйелла. — Робинсон.
— Что же было дальше?
— Я ему и говорю — поди сюда, черномазый, расколи гардароб, а я тебе дам пятачок. Ему это раз плюнуть. Он вошёл во двор, а я пошла в дом за деньгами, оборотилась, а он на меня и набросился. Он за мной шёл по пятам, вон что. И как схватил меня за горло, и давай ругаться, и говорить гадости... Я давай отбиваться и кричать, а он меня душит. И давай меня бить...
Мистер Джилмер дал Мэйелле немного прийти в себя; она всё скручивала жгутом носовой платок, потом развернула и стала утирать лицо, а платок был весь мятый-перемятый от её потных рук. Она ждала, что мистер Джилмер опять задаст ей вопрос, но он ничего не спросил, и она сказала:
— Ну, он повалил меня на пол, и придушил, и одолел.
— А вы кричали? — спросил мистер Джилмер. — Кричали и отбивались?
— Ещё как, я орала во всё горло и брыкалась, я орала во всю мочь.
— А дальше что было?
— Дальше я не больно помню, а потом смотрю, папаша стоит надо мной и орёт: «Это кто тебя? Это кто тебя?» А потом я вроде обмерла, а потом очнулась, а мистер Тейт меня поднимает с полу и ведёт к ведру с водой.
Пока Мэйелла рассказывала, она словно почувствовала себя уверенней, но не так, как её отец: он был нахальный, а она какая-то себе на уме, точно кошка — сидит и щурится, а хвост ходит ходуном.
— Так вы говорите, что отбивались как могли? Сопротивлялись изо всех сил? — спрашивал мистер Джилмер.
— Ясное дело, — сказала она, в точности как её отец.
— И вы уверены, что он всё-таки вас одолел?
Лицо Мэйеллы скривилось, и я испугалась, что она опять заплачет. Но она сказала:
— Он чего хотел, то и сделал.
Мистер Джилмер отёр ладонью лысину и этим напомнил, что день выдался жаркий.
— Пока достаточно, — приветливо сказал он, — но вы оставайтесь на месте. Я думаю, страшный зубастый мистер Финч тоже захочет вас кое о чём спросить.
— Обвинителю не положено настраивать свидетелей против защитника, — чопорно сказал судья Тейлор. — Во всяком случае, сегодня это ни к чему.
Аттикус встал, улыбнулся, но не подошёл к свидетельскому возвышению, а расстегнул пиджак, сунул большие пальцы в проймы жилета и медленно направился к окну. Выглянул на улицу, но, наверно, ничего интересного не увидел, повернулся и подошёл к свидетельнице. По долголетнему опыту я поняла — он старается молча что-то решить.
— Мисс Мэйелла, — сказал он с улыбкой, — я пока совсем не собираюсь вас пугать. Давайте-ка лучше познакомимся. Сколько вам лет?
— Я уж говорила, девятнадцать, я вон судье говорила. — Мэйелла сердито мотнула головой в сторону судьи Тейлора.
— Да, да, мэм, совершенно верно. Вы уж будьте ко мне снисходительны, мисс Мэйелла, память у меня уже не прежняя, старость подходит, и если я вдруг спрошу то, что вы уже говорили, вы ведь мне всё-таки ответите, правда? Вот и хорошо.
По лицу Мэйеллы я не могла понять, с чего Аттикус взял, будто она согласна ему отвечать. Она смотрела на него злющими глазами.
— Словечка вам не скажу, коли вы надо мной насмехаетесь, — объявила она.
— Как вы сказали, мэм? — переспросил ошарашенный Аттикус.
— Коли вы меня на смех подняли.
Судья Тейлор сказал:
— Мистер Финч вовсе не поднимал тебя на смех. Что это ты выдумала?
Мэйелла исподтишка поглядела на Аттикуса.
— А чего он меня обзывает мэм да мисс Мэйелла! Я не нанималась насмешки терпеть, больно надо!
Аттикус опять неторопливо направился к окнам и предоставил судье Тейлору управляться самому. Не такой человек был судья Тейлор, чтоб его жалеть, но мне прямо жалко его стало: он так старался растолковать Мэйелле, что к чему.
— У мистера Финча просто привычка такая, — сказал он. — Мы с ним работаем тут в суде уже сколько лет, и мистер Финч всегда со всеми разговаривает вежливо. Он не хочет над тобой насмехаться, он только хочет быть вежливым. Такая уж у него привычка.
Судья откинулся на спинку кресла.
— Продолжайте, Аттикус, и пусть из протокола будет ясно, что над свидетельницей никто не насмехался, хоть она и думает иначе.
Интересно, называл её кто-нибудь когда-нибудь мэм и мисс Мэйелла? Наверно, нет, раз она обижается на самое обыкновенное вежливое обращение. Что же это у неё за жизнь? Очень быстро я это узнала.
— Итак, вы говорите, вам девятнадцать лет, — сказал Аттикус. — Сколько у вас братьев и сестёр?
Он отвернулся от окна и подошёл к свидетельскому возвышению.
— Семеро, — сказала Мэйелла, и я подумала — неужели все они такие же, как тот, которого я видела в свой первый школьный день?
— Вы старшая? Самая большая?
— Да.
— Давно ли скончалась ваша матушка?
— Не знаю... давно.
— Ходили вы когда-нибудь в школу?
— Читать и писать умею не хуже папаши.
Мэйелла разговаривала прямо как мистер Джингл в книжке, которую я когда-то читала.
— Долго ли вы ходили в школу?
— Две зимы... а может, три... сама не знаю.
Медленно, но верно я стала понимать, к чему клонит Аттикус: задавая вопросы, которые мистер Джилмер не мог счесть настолько несущественными и не относящимися к делу, чтобы протестовать, он понемногу наглядно показал присяжным, что за жизнь была в доме Юэлов. Вот что узнали присяжные: на пособие семьи всё равно не прокормиться, да скорее всего папаша его просто пропивает... иной раз он по нескольку дней пропадает где-то на болоте и возвращается хмельной; вообще-то холода бывают не часто, можно и разутыми бегать, а уж если захолодает, из обрезков старой автомобильной шины можно смастерить шикарную обувку; воду в дом носят вёдрами из ручья, который бежит сбоку свалки... у самого дома мусор не кидают... ну, а насчёт чистоты, так это каждый сам для себя старается: хочешь помыться — притащи воды; меньшие ребятишки из простуды не вылезают, и у всех у них чесотка; была одна леди, она всё приходила и спрашивала, почему, мол, больше не ходишь в школу, и записывала, что ответишь; так ведь двое в доме умеют читать и писать, на что ещё и остальным учиться... они папаше и дома нужны.
— Мисс Мэйелла, — словно против воли сказал Аттикус, — у такой молодой девушки, как вы, наверно, есть друзья и подруги. С кем вы дружите?
Свидетельница в недоумении нахмурила брови.
— Дружу?
— Ну да. Разве вы не встречаетесь со своими сверстниками или с кем-нибудь немного постарше или помоложе? Есть у вас знакомые юноши и девушки? Самые обыкновенные друзья?
До сих пор Мэйелла отвечала недружелюбно, но спокойно, а тут вдруг снова разозлилась.
— Опять вы надо мной насмехаетесь, мистер Финч?
Аттикус счёл это достаточно ясным ответом на свой вопрос.
— Вы любите своего отца, мисс Мэйелла? — спросил он затем.
— То есть как это — люблю?
— Я хочу сказать — он добрый, вам легко с ним ладить?
— Да он ничего, покладистый, вот только когда...
— Когда — что?
Мэйелла перевела взгляд на своего отца — он всё время сидел, откачнувшись на стуле, так что стул спинкой опирался на барьер. А теперь он выпрямился и ждал, что она ответит.
— Когда ничего, — сказала Мэйелла. — Я ж говорю, он покладистый.
Мистер Юэл опять откачнулся на стуле.
— Только тогда не очень покладистый, когда выпьет? — спросил Аттикус так мягко, что Мэйелла кивнула.
— Он когда-нибудь преследовал вас?
— Чего это?
— Когда он бывал... сердитый, он вас никогда не бил?
Мэйелла поглядела по сторонам, потом вниз, на секретаря суда, потом подняла глаза на судью.
— Отвечайте на вопрос, мисс Мэйелла, — сказал судья Тейлор.
— Да он меня отродясь и пальцем не тронул, — решительно заявила Мэйелла. — Даже и не дотронулся.
Очки Аттикуса сползли на кончик носа, он их поправил.
— Мы с вами приятно побеседовали, мисс Мэйелла, а теперь, я думаю, пора перейти к делу. Вы сказали, что просили Тома Робинсона расколоть... что расколоть?
— Гардароб, такой старый комод, у него сбоку ящики.
— Том Робинсон был вам хорошо знаком?
— Чего это?
— Я говорю: вы знали, кто он такой, где он живёт?
Мэйелла кивнула.
— Кто он — знала, он мимо дома всякий день ходил.
— И тогда вы в первый раз попросили его зайти к вам во двор?
От этого вопроса Мэйелла даже немножко подскочила. Аттикус опять пропутешествовал к окну, он всё время так делал: задаст вопрос, отойдёт, выглянет в окно и стоит, ждёт ответа. Он не видал, как она подскочила, но, кажется, догадался. Обернулся к ней и поднял брови. И опять начал:
— И тогда...
— Да, в первый раз.
— А до этого вы никогда не просили его войти во двор?
Теперь он уже не застал Мэйеллу врасплох.
— Ясно, не просила, никогда не просила.
— Довольно ответить и один раз, — спокойно заметил Аттикус. — И вы никогда не поручали ему никакой случайной работы?
— Может, и поручала, — снисходительно ответила Мэйелла. — Мало ли кругом черномазых!
— Не припомните ли ещё какой-нибудь такой случай?
— Нет.
— Ну хорошо, перейдём к тому, что произошло в тот вечер. Вы сказали, что, когда вы вошли в комнату и обернулись, Том Робинсон стоял позади вас — так?
— Да.
— И вы сказали, что он схватил вас за горло, и начал ругаться, и говорить гадости — так?
— Так.
Вдруг оказалось, что память у Аттикуса совсем не плохая.
— Вы сказали: он схватил меня, и придушил, и одолел — так?
— Так и сказала.
— И вы помните, что он бил вас по лицу?
Свидетельница замялась.
— Вы как будто хорошо помните, что он вас душил. И вы всё время отбивались, не так ли? Вы «брыкались и орали во всю мочь». А помните вы, как он бил вас по лицу?
Мэйелла молчала. Казалось, она старается что-то понять. Я даже подумала: может, она, как мы с мистером Тейтом, старается представить себе, как против неё стоит человек. Потом она посмотрела на мистера Джилмера.
— Это ведь очень простой вопрос, мисс Мэйелла, послушайте ещё раз. Помните ли вы, как обвиняемый бил вас по лицу? — Теперь Аттикус говорил уже не так мягко и добродушно; голос у него стал юридический — сухой, бесстрастный. — Помните ли вы, как он бил вас по лицу?
— Нет, чтоб ударил, не помню. То, бишь, да, ударил.
— Последние слова можно считать вашим окончательным ответом?
— А? Ну да, ударил... не помню я, ничего я не помню... всё получилось так быстро...
Судья Тейлор сурово посмотрел на Мэйеллу.
— Не надо плакать, молодая особа... — начал он.
Но Аттикус сказал:
— Дайте ей поплакать, если ей хочется, ваша честь. Времени у нас сколько угодно.
Мэйелла сердито потянула носом и посмотрела на Аттикуса.
— Я вам на всё отвечу... вытащил меня сюда и ещё насмехается! Я вам на всё отвечу...
— Вот и прекрасно, — сказал Аттикус. — Не так уж много и осталось. Итак, мисс Мэйелла, вы свидетельствуете, что подсудимый ударил вас, схватил за шею, придушил и одолел. Я хотел бы знать, вполне ли вы уверены, что указали настоящего виновника. Не опознаете ли вы перед нами человека, который совершил над вами насилие?
— А конечно, вот он самый и есть.
Аттикус повернулся к своему подзащитному.
— Встаньте, Том. Пусть мисс Мэйелла хорошенько на вас посмотрит. Это и есть тот самый человек, мисс Мэйелла?
Том Робинсон повёл широкими плечами, обтянутыми простой бумажной рубашкой. Встал и опёрся правой рукой на спинку стула. Вид у него был какой-то странный, будто он покривился на один бок, но это не потому, что он криво стоял. Левая рука у него была на добрый фут короче правой и висела, как неживая. Кисть руки была маленькая, сухая, даже с галереи было видно, что он ею ничего делать не может.
— Смотри, Глазастик! — выдохнул Джим. — Смотри! Ваше преподобие, да он калека!
Преподобный Сайкс перегнулся через меня и шёпотом сказал Джиму:
— У него рука попала в машину — он ещё мальчиком был, убирал хлопок у мистера Дольфуса Реймонда, и рука попала в машину... он тогда чуть кровью не истёк... всё мясо с костей сорвало.
— Это и есть тот самый человек, который совершил над вами насилие, мисс Мэйелла?
— Ясно, он самый.
Аттикус задал ещё один вопрос, одно только слово:
— Как?
Мэйелла пришла в ярость.
— Уж не знаю как, а только снасильничал... я ж говорю, всё получилось больно быстро...
— Давайте рассуждать спокойно, — начал Аттикус, но мистер Джилмер прервал его: он протестует, на этот раз не потому, что вопрос несущественный и к делу не относится, а потому, что Аттикус запугивает свидетельницу.
Судья Тейлор захохотал.
— Бросьте, Хорейс, сидите и не выдумывайте. Уж если кто кого запугивает, так скорее свидетельница — Аттикуса.
Кроме судьи Тейлора, в зале не засмеялась ни одна душа. Даже младенцы притихли, я вдруг подумала — может, они задохнулись у груди матерей.
— Итак, мисс Мэйелла, — сказал Аттикус, — вы свидетельствуете, что подсудимый вас бил и душил... вы не говорили, что он потихоньку подкрался сзади и ударил вас так, что вы потеряли сознание, вы сказали — вы обернулись, а он сзади стоит... — Аттикус отошёл к своему столу и теперь постукивал по нему костяшками пальцев в такт каждому слову. — Не угодно ли вам пересмотреть какую-либо часть ваших показаний?
— Вы хотите, чтоб я говорила, чего не было?
— Нет, мэм, я хочу, чтобы вы сказали то, что было. Пожалуйста, скажите нам ещё раз, как было дело?
— Я уж сказала.
— Вы сказали, что обернулись и увидели его сзади себя. И тогда он начал вас душить?
— Да.
— А потом перестал душить и ударил по лицу?
— Ну да, я уж говорила.
— И подбил вам правый глаз кулаком правой руки?
— Я пригнулась, и... и у него кулак соскользнул, вон как было. Я пригнулась, и кулак соскользнул.
Мэйелла наконец поняла, что к чему.
— Вы вдруг всё это очень ясно припомнили. Совсем недавно ваши воспоминания были не так отчётливы, не правда ли?
— Я сказала: он меня ударил.
— Ну, хорошо. Он вас душил, ударил, а потом изнасиловал — так?
— Ну ясно!
— Вы девушка крепкая, что же вы делали всё это время — стояли смирно?
— Я ж вам говорила, я орала во всю мочь, и брыкалась, и отбивалась...
Аттикус медленно снял очки, уставился на Мэйеллу здоровым правым глазом и засыпал её вопросами. Судья Тейлор прервал его.
— Задавайте по одному вопросу зараз, Аттикус. Дайте свидетельнице ответить.
— Хорошо. Почему вы не убежали?
— Я старалась, но...
— Старались? Что же вам помешало?
— Я... он сбил меня с ног. Вон как было, он меня сбил с ног и навалился на меня.
— И вы всё время кричали?
— Ясно, кричала.
— Как же вас не услышали братья и сёстры? Где они были? На свалке?
Никакого ответа.
— Где они были? Почему они не сбежались на ваши крики? Ведь от вашего дома до свалки не так далеко, как до леса?
Никакого ответа.
— А может быть, вы закричали только тогда, когда увидели в окне своего отца? А до той минуты вы и не думали кричать, так?
Никакого ответа.
— Может быть, вы начали кричать не из-за Тома Робинсона, а из-за своего отца? Так было дело?
Никакого ответа.
— Кто вас избил? Том Робинсон или ваш отец?
Никакого ответа.
— Что увидел в окно ваш отец — преступное насилие или полнейшее нежелание его совершить? Почему бы вам не сказать правду, девочка, — разве не Боб Юэл вас избил?
Аттикус отвернулся от Мэйеллы, лицо у него стало такое, будто у него разболелся живот, а у Мэйеллы лицо было испуганное и злобное. Аттикус сел на своё место и начал протирать очки платком.
Мэйелла вдруг обрела дар речи:
— Мне надо кой-чего сказать.
Аттикус поднял голову.
— Вы хотите рассказать нам, как всё было на самом деле?
Но она не услыхала сочувствия в его голосе.
— Мне надо кой-чего сказать, а потом я больше ни словечка не скажу. Этот черномазый меня одолел, и коли все вы, благородные господа, так ему это и спустите, стал быть, все вы просто вонючие, подлые трусы, вот вам и весь сказ, подлые вы трусы, вся ваша шайка! И зазря вы тут благородничали, мистер Финч, и зазря вы меня обзывали «мэм», и «мисс Мэйелла», и по-всякому...
Тут она расплакалась по-настоящему. Плечи её тряслись от гневных рыданий. Больше она ни на один вопрос не стала отвечать, даже мистеру Джилмеру, который пытался хоть чего-то от неё добиться. Я думаю, не будь она такая бедная и тёмная, судья Тейлор её арестовал бы за оскорбление суда и всех присутствующих. Аттикус каким-то образом — я не очень понимала, как именно — больно её задел, но ему это вовсе не доставило никакого удовольствия. Он сидел за своим столом, понурив голову, а Мэйелла спустилась с возвышения и пошла мимо него на своё место и поглядела на него с такой злобой и ненавистью — я никогда в жизни не видала, чтоб кто-нибудь так смотрел.
Мистер Джилмер сказал судье, что пока у него больше вопросов нет, и судья Тейлор сказал:
— Нам всем пора отдохнуть. Сделаем перерыв на десять минут.
Аттикус и мистер Джилмер сошлись перед креслом судьи, пошептались о чём-то и вышли в дверь позади свидетельского возвышения, и это было как сигнал, что всем нам можно немного размяться. Только тут я заметила, что сижу на самом краешке скамьи и ноги у меня онемели. Джим встал, потянулся и зевнул, за ним Дилл, а преподобный Сайкс стал утирать лицо шляпой. Жара невыносимая, сказал он.
Мистер Бракстон Андервуд, который всё время смирно сидел в кресле, отведённом для представителя печати, и впитывал, как губка, показания свидетелей, теперь обвёл сердитым взглядом галерею для цветных и встретился со мной глазами. Фыркнул и отвернулся.
— Джим, — сказала я, — мистер Андервуд нас видел.
— Это ничего. Аттикусу он не скажет, он просто напечатает про это в хронике в своей «Трибюн».
И Джим опять стал что-то объяснять Диллу — наверно, что до сих пор было самое интересное, а мне казалось, ничего такого и не было. Аттикус и мистер Джилмер не вели друг с другом долгих споров; мистер Джилмер как будто даже нехотя выступал в роли обвинителя; свидетели отвечали послушно и почти не упирались. Но Аттикус когда-то сказал нам, что всякий юрист, который вздумает толковать на свой лад свидетельские показания, в конце концов получает от судьи Тейлора суровую отповедь. Аттикус хотел, чтоб я поняла: с виду судья Тейлор ленивый и сонный, но его не проведёшь, а это главное. Аттикус сказал — он хороший судья.
Скоро судья Тейлор вернулся и опять забрался в своё вертящееся кресло. Вытащил из жилетного кармана сигару и стал задумчиво её разглядывать. Я ткнула Дилла локтем в бок. Осмотрев сигару, судья свирепо куснул её.
— Мы иногда нарочно приходим на него смотреть, — объяснила я Диллу. — Теперь ему до вечера хватит. Ты только смотри.
Не подозревая, что за ним наблюдают с галереи, судья Тейлор ловко выдвинул губами откушенный кончик сигары... хлоп! — кончик сигары попал прямо в плевательницу, мы даже слышали, как «снаряд» плюхнулся в самую серёдку.
— Пари держу, если на меткость, так его никто не переплюнет, — пробормотал Дилл.
Обычно во время перерыва публика расходилась из зала, а сегодня никто с места не двинулся. Даже Бездельники остались, хотя им не удалось пристыдить людей помоложе, чтоб уступили место, и пришлось всё время стоять у стен. В общественную уборную мистер Гек Тейт, кажется, распорядился никого не пускать, кроме судейских.
Аттикус с мистером Джилмером вернулись, и судья Тейлор посмотрел на свои часы.
— Скоро четыре, — сказал он.
Загадочно и непонятно: часы на здании суда за это время должны были пробить два раза по меньшей мере, а я их ни разу не слыхала.
— Попробуем сегодня же и закончить? — спросил судья Тейлор. — Как ваше мнение, Аттикус?
— Пожалуй, можно и закончить, — сказал Аттикус.
— Сколько у вас свидетелей?
— Один.
— Что ж, послушаем его.